| 70 глава |
Внутри комнаты Юнги медленно поднялся с колен. Ноги затекли, тело ныло от усталости, но странным образом та свинцовая тяжесть в груди чуть отступила, сменившись ледяным, чистым ощущением пустоты. Он подошёл к двере и прислонился к ней лбом, почти зеркально повторяя позу Чимина. Дерево было прохладным и твёрдым, реальным якорем в шторме его чувств.
Он знал, что Чимин там. Не видел, не слышал, но чувствовал — с той же необъяснимой точностью, с какой когда-то чувствовал его ложь.
Чимин замер, услышав едва различимый шорох за дверью. Он затаил дыхание. Сердце заколотилось в груди, готовое вырваться наружу.
— Почему ты ещё здесь? — тихо, почти шёпотом, прозвучал голос Юнги из-за двери. В нём не было злости, только усталое недоумение.
Чимин закрыл глаза.
«Потому что я не могу уйти. Потому что если я уйду сейчас, эта дверь закроется навсегда».
Но он не сказал этого вслух.
— Потому что тебе не должно быть одиноко, — ответил он так же тихо, его губы почти касались деревянной поверхности. — Даже если ты ненавидишь меня. Даже если я этого заслуживаю.
За дверью наступила пауза.
— Я не ненавижу тебя, — наконец сказал Юнги, и это прозвучало как самое тяжёлое признание. — Я ненавижу то, что ты сделал. Я ненавижу себя за то, что до сих пор... — он оборвал, не в силах договорить.
— До сих пор что? — прошептал Чимин, его сердце замерло.
— До сих пор помню, каким ты был не тем, кем ты притворялся, — выдохнул Юнги. — А тем, кем стал потом. Настоящим. И я не могу разделить эти два образа. Они слились воедино. И это сводит меня с ума.
Чимин прикусил губу, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы. Он не пытался их смахнуть.
— Я не прошу тебя разделять их. Я был и тем, и другим. И я должен нести за это ответственность. Всю жизнь.
Он медленно, давая Юнги время отшатнуться, опустился на пол, прислонившись спиной к двери. Он слышал, как с другой стороны послышался звук — Юнги тоже опускался на пол. Теперь их разделяли лишь несколько сантиметров дерева, а спина одного ощущала легкую вибрацию от спины другого.
Они сидели так в полной темноте, в тишине, которая на этот раз не была враждебной. Она была общей. Наполненной болью, которую наконец-то признали вдвоём.
— Я не спал три дня, — признался Юнги, и его голос прозвучал совсем близко, будто он говорил прямо ему в ухо.
— Я знаю, — ответил Чимин. — Я видел свет в твоём окне.
— Этот чёртов отчёт... он никому не нужен.
— Я знаю.
Ещё одна тишина. Более спокойная.
— Чимин.
— Да?
— Убирайся отсюда. Иди спать. Ты мне нужен завтра вменяемый на совещании.
В его голосе не было прежней язвительности. Была усталая практичность. Почти забота. Та, что осталась от их старой жизни, от их рабочего ритма.
Чимин медленно поднялся, его суставы скрипели от усталости.
— Хорошо. Спокойной ночи, Юнги.
Ответа не последовало. Но когда Чимин уже заносил ключ над замком своей двери, он услышал с другой стороны тихий, едва слышный звук. Не слово, а скорее вздох. Но он был уверен, что это было: «Спокойной ночи».
На следующее утро, выходя из квартиры, Чимин увидел на полу у своей двери маленькую белую коробочку. В ней лежали две капсулы снотворного и записка, на которой корявым, торопливым почерком Юнги было написано: «Одну. Не больше. Чтобы вменяемый был».
Чимин взял коробочку в дрожащие руки. Хрупкое, молчаливое перемирие, заключённое в четыре часа утра по разные стороны двери.
***
Чимин сидел у себя в квартире, пытаясь сосредоточиться на чтении отчета. Внезапный настойчивый стук в дверь вывел его из оцепенения. Он вздохнул, отложив планшет, и открыл.
На пороге стояли Чонгук и Тэхен. Чонгук выглядел виновато и неуверенно, Тэхен — как всегда, спокойно и немного устало, но в его глазах читалась твердая решимость.
— Можно? — без лишних предисловий спросил Тэхен.
Чимин молча отступил, впуская их. Чонгук сразу же заерзал на месте, осматривая стерильно чистую, почти безжизненную квартиру.
— Мы... э-э... просто хотели проведать, — начал Чонгук, запинаясь. — Как ты?
— Нормально, — коротко ответил Чимин, останавливаясь посреди гостиной. Он скрестил руки на груди, чувствуя, как по телу разливается знакомое напряжение. Он знал, что это не просто визит вежливости.
— А... как вы? — Чонгук робко посмотрел на него, имея в виду, конечно, Юнги. — Вы... помирились?
Чимин горько усмехнулся. Такой прямой и наивный вопрос был типичен для Чонгука.
— Нет, — ответил он просто и четко. — Мы не мирились. Мы... существуем.
Лицо Чонгука помрачнело.
— Прости. Я не хотел лезть. Просто я вижу, как вы оба мучаетесь. И мне жаль, что я тогда... — он замолча, не в силах договорить, но все понимали — он извинялся за свою роль в разоблачении правды.
— Не извиняйся, — тихо сказал Чимин. — Правду нужно было знать. Просто... последствия оказались тяжелее, чем кто-либо мог представить.
Тэхен, молча наблюдавший до этого, тяжело вздохнул. Он подошел ближе, его взгляд был не осуждающим, а глубоко понимающим.
— А зачем ты вообще так начал, Чимин? — спросил он мягко. Его голос был лишен упрека, в нем было лишь желание добраться до сути. — Я думал об этом много. И я... я понимаю Юнги. Ему больно. Его предали в самом начале, его чувствами играли. Это рана, которая долго будет заживать.
Чимин кивнул, сжимая пальцы на своих локтях так, что кости побелели.
— Но я понимаю и тебя, — продолжал Тэхен, заставляя Чимина поднять на него удивленный взгляд. — Ты влюбился. По-настоящему. Попал в собственную ловушку. И сказать боялся. Панически боялся, что потеряешь то, что у вас появилось — это настоящее, теплое, что выстроилось на фундаменте из лжи. Боялся, что даже тень правды уничтожит всё.
Слова Тэхена падали прямо в душу, точь-в-точь описывая ту адскую дилемму, в которой он находился все эти месяцы. Чимин не смог сдержать дрожи, губы его задрожали, и он отвед взгляд в пол, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам.
— В результате, — тихо, почти шепотом, закончил Тэхен, — ты потерял его так и так. Потому что ложь всегда всплывает. Всегда. И боль от потери из-за правды была бы ничуть не меньше, но... честнее. И, возможно, не такой разрушительной.
Больше Чимин не мог держаться. Все защитные барьеры рухнули под тяжестью этой простой, неумолимой правды. Он не произнес ни слова, просто закрыл лицо руками, и его плечи затряслись от беззвучных, вырывающихся наружу рыданий. Это были слезы не просто горя, а глубочайшего, пронзительного стыда и сожаления, которые он носил в себе.
Он чувствовал, как Чонгук замер в растерянности, а потом Тэхен мягко, но твердо обнял его за плечи, позволяя ему выплакать всю накопившуюся боль. Это был не строгий лейтенант Тэхен, а старший, мудрый друг, который видел его насквозь.
— Что же мне теперь делать? — выдохнул Чимин, его голос был сорванным и слабым. — Он... он даже смотреть на меня не может по-настоящему.
— Он смотрит, — поправил его Тэхен, все так же держа его. — Он просто видит сразу два образа: того, кем ты был, и того, кем ты притворялся. Ему нужно время, чтобы смириться, что это один и тот же человек. И тебе... тебе нужно перестать бежать от этого самого себя. Прими и свою вину, и свою любовь. Они часть тебя. И только приняв это, ты сможешь по-настоящему попросить у него прощения.
Они стояли так в тишине, пока Чимин не успокоился. Чонгук молча сходил на кухню и принес стакан воды.
Когда они уходили, Тэхен обернулся на пороге.
— Камень, который ты несешь в себе, он режет не только тебя. Он мешает и ему подойти ближе. Положи его. Пусть он просто полежит. А там видно будет.
Дверь закрылась. Чимин остался один, с красными от слез глазами, но с неожиданной легкостью в груди. Впервые за долгое время он позволил кому-то увидеть свою боль без прикрас. И впервые он услышал не осуждение, а простое, горькое понимание.
***
Недели текли, превращаясь в месяц. В один из вечеров Юнги сидел на балконе с чашкой остывшего чая, разглядывая огни города, раздался твердый, уверенный стук в дверь. Не тот робкий, постукивание Чимина, а властный и четкий.
Юнги вздохнул. Он знал, кто это. Откладывать было бесполезно.
На пороге стоял Намджун. Он был не в форме, а в простом темном свитере и брюках, но осанка, взгляд — всё в нем кричало о привычке командовать. Его глаза, проницательные и тяжелые, сразу же уловили малейшие изменения в обстановке: две тарелки на сушилке, два стакана на столе.
— Зайду ненадолго, — заявил он, не спрашивая разрешения, и переступил порог.
Юнги молча закрыл за ним дверу и последовал за отцом в гостиную. Он чувствовал себя подростком, пойманным на чем-то, хотя не делал ничего предосудительного.
Намджун остановился посреди комнаты, повернулся к сыну. Скрестил руки на груди.
— Что-то случилось? — спросил он прямо.
— Ничего, — автоматически ответил Юнги, отводя взгляд к окну. — Всё как всегда.
Намджун не двигался. Тишина в комнате стала густой и плотной, как вата.
— Сын, — сказал он наконец, и его голос потерял генеральскую твердость, в нем появились иные, отцовские нотки. — Я могу быть твоим командиром. Могу быть твоим генералом. Но прежде всего, я твой отец. Я вижу. И я знаю.
Юнги сжал челюсти. Он продолжал смотреть в окно, на отражение комнаты, в котором видел смутный силуэт отца.
— Я не знаю, о чем ты, — пробормотал он, но в его голосе не было убедительности.
— Не лги мне, — тихо сказал Намджун. — И не лги себе. Я же вижу, как вы с Чимином сейчас друг на друга смотрите. Раньше между вами была стена. Высокая, из льда. Теперь... теперь она стала стеклянной. Её больше не видно, но она есть. Вы видите друг друга, но не касаетесь. Вы говорите, но не слышите. Что-то сломалось. Что-то важное.
Юнги резко обернулся. В его глазах вспыхнул старый, знакомый огонь — боль, смешанная с гневом.
— И что? Ты пришел это починить? Приказать нам «восстановить боевой дух»?
— Нет, — спокойно ответил Намджун. Его взгляд был серьезным и безмерно усталым. — Я пришел дать тебе совет. Не как генерал. Как отец, который тоже когда-то терял и ошибался.
Он сделал шаг вперед.
— Ты держишь его на расстоянии. И себя тоже. Ты думаешь, что контролируешь боль, не подпуская ее близко. Но боль, Юнги, она как вода. Если ее не выпустить, она найдет щели. Она будет разъедать тебя изнутри, пока от твоего «контроля» не останется лишь пустая, хрупкая скорлупа.
Намджун подошел еще ближе, его голос стал тише, но от этого еще весомее.
— Послушай меня. Прошлое — это камень. Ты можешь нести его в руке, и тогда он будет резать ладонь. Можешь положить его в рюкзак за спину, и он будет тянуть тебя ко дну. А можешь... просто положить его на землю и уйти. Не для того, чтобы забыть. А для того, чтобы идти дальше налегке.
Он посмотрел на сына с такой глубиной понимания, что Юнги невольно опустил глаза.
— Ты ждешь, что рана заживет так, будто её и не было. Этого не будет. Шрам останется. Но шрам — это не открытая рана. Это знак того, что ты выжил. Выжил один. А теперь у тебя есть шанс выжить вдвоем. Но для этого кому-то нужно сделать первый шаг и перестать бояться прикоснуться к шраму другого.
Намджун закончил и снова скрестил руки на груди, отступая на шаг, давая сыну пространство. Роль отца была сыграна. Теперь снова вступал в силу генерал.
— Подумай об этом, — сказал он уже более официально и направился к выходу.
У двери он остановился, положив руку на ручку.
— И, Юнги?
— Да? — тихо отозвался тот, все еще не в силах поднять голову.
— Тот, кто всегда ждет извинений, рискует провести в ожидании всю жизнь. Иногда прощение начинается не с покаяния виновного, а с милости обиженного.
Он вышел, тихо прикрыв дверь.
Юнги остался стоять посреди комнаты. Слова отца висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые, как приговор. Он подошел к балконной двери, снова глядя на город. Но теперь он видел не просто огни. Он видел отражение своей собственной одинокой фигуры в стекле.
А потом его взгляд упал на стену, за которой была квартира Чимина.
«Положить камень на землю и уйти».
«Милость обиженного».
Он глубоко вздохнул, и впервые за долгое время это не был вздох отчаяния. Это был вздох человека, принимающего тяжелое, но единственно верное решение. Решение, которое не вернет прошлое, но, возможно, подарит будущее.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________