| 52 глава |
Воздух стал густым и тяжёлым, наполненным прерывистым дыханием и сладковатым запахом крема и пота. Под искусными пальцами Чимина тело Юнги постепенно сдавалось. Напряжение медленно покидало его мышцы, и когда Чимин осторожно поводил одним скользким пальцем внутри него, он встретил уже не сопротивление, а податливое, горячее принятие.
— Вот так... хорошо, — прошептал Чимин, его голос был хриплым от сдерживаемого возбуждения. Он медленно извлёк палец, и Юнги издал тихий, непроизвольный звук сожаления. Чимин снова выдавил на руку прохладный крем, смазал уже два пальца и, затаив дыхание, с новой осторожностью прикоснулся к растянутому входу.
На этот раз сопротивление было слабее, но когда два пальца начали входить внутрь, Юнги резко зажмурился, и из его груди вырвался сдавленный, болезненный стон. Его тело вновь напряглось.
— Тихо, тихо, — Чимин немедленно наклонился и поймал его губы в успокаивающем поцелуе. Это был не страстный, а нежный, отвлекающий поцелуй. — Ты умничка, — шептал он, перемежая слова поцелуями. — Мой господин майор... так хорошо справляется для меня. Дыши, просто дыши.
Пока его губы успокаивали Юнги, его пальцы внутри не останавливались. Два длинных, скользких пальца осторожно двигались, исследуя узкие, бархатистые стеночки. Он чувствовал, как они горячие и невероятно тугие. Он начал мягко, но настойчиво растягивать мышечное кольцо, делая крошечные движения в стороны. Сам Чимин дрожал от предвкушения, его собственный член стоял колом, пульсируя и требуя внимания, но он стиснул зубы и терпел. Его майор заслуживал всей его заботы.
Снова больше крема, холодная капля скатилась по коже Юнги, заставив его вздрогнуть. И затем, на пике следующего выдоха, Чимин осторожно ввёл подушечки трёх пальцев.
Юнги резко вскрикнул — коротко и болезненно — и инстинктивно попытался отодвинуться, но Чимин, не прекращая движений внутри, мягко, но неотвратимо удержал его за бедро.
— Ш-ш-ш, я знаю, — его голос был низким и успокаивающим. — Сейчас... Сейчас станет лучше. Доверься мне.
Чтобы отвлечь его, Чимин опустил голову и взял в рот его возбуждённый член. Он не просто взял, а принялся работать упорно и целеустремлённо, используя весь свой опыт. Его язык обвивал ствол, губы плотно сжимались, создавая вакуум, а пальцы в это время продолжали свою медленную, неумолимую работу внутри — растягивая, готовя, и... ища.
И он нашёл.
Его средний палец наткнулся на небольшой, упругий бугорок на передней стенке. Чимин знал, что это. Он слегка надавил.
Реакция была мгновенной и ошеломляющей.
Тело Юнги выгнулось дугой, как от удара током. Из его горла вырвался не крик, а громкий, надрывный, совершенно животный вопль чистого, ничем не разбавленного удовольствия. Вся его кожа покрылась мурашками, а пальцы впились в простыни.
— Ч-что... что это было? — его голос дрожал, срывался, он был полон смятения и шока.
Чимин ненадолго оторвался от его члена, его губы блестели. Он смотрел на Юнги снизу вверх, и в его глазах плясали огоньки торжества и нежности.
— Это точка G, господин майор, — тихо прошептал он, и снова надавил пальцами, уже увереннее, целенаправленно массируя ту самую точку.
На этот раз стон Юнги был продолжительным, вибрирующим, полным такого наслаждения, что граничило с болью. Его бедра затряслись, он полностью потерял контроль, его тело стало инструментом в умелых руках Чимина, и единственное, что он мог делать, — это стонать, громче и откровеннее, отдаваясь потоку неизведанных доселе ощущений. А Чимин, заворожённый этим зрелищем, продолжал свою двойную работу, зная, что настоящая кульминация ещё впереди.
Воздух в комнате достиг точки кипения, наполненный лишь прерывистыми вздохами и сладковатым, терпким запахом кожи и возбуждения. Искусные пальцы Чимина проделали свою работу идеально — вход Юнги был хорошо растянут и готов, влажный и пульсирующий от предыдущих ласк.
Чимин медленно, почти нехотя, извлёк свои пальцы, и Юнги бессознательно выгнулся навстречу, ощутив внезапную пустоту. Но долго ждать ему не пришлось. Чимин потянулся за тюбиком, щёлкнул крышкой и с лёгким шипением выдавил на ладонь новую порцию прохладного, белого крема. Он перенёс его с ладони на свой напряжённый, стоящий колом член, сжав пальцы в тугой кулак вокруг основания. Несколько медленных, твёрдых движений — и его кожа заблестела под тусклым светом, скользкая и готовая к проникновению.
Его взгляд встретился с взглядом Юнги. Тот лежал, опираясь на локти, его глаза, тёмные и бездонные, были прикованы к Чимину. В них не было ни страха, ни неуверенности — только томительное, жгучее ожидание и безраздельное желание. Это был взгляд, который говорил громче любых слов: «Я готов. Я хочу этого».
Словно отвечая на эту немую мольбу, Чимин переместился ближе. Одной рукой он мягко раздвинул его ягодицы, а другой направил толстую, упругую головку своего члена к влажному, растянутому входу. Он приставил её к самому центру, ощущая, как горячая, бархатистая кожа Юнги обжигающе касается его самого чувствительного места.
Началось давление.
Мягкое, но неумолимое. Чимин наклонился вперёд, перенося вес.
И тут же раздалось резкое, сдавленное «С-с-с!» Юнги. Его брови сведённые от боли, тело, которое секунду назад было расслабленным и податливым, вновь стало тугой струной. Член Чимина и вправду был намного больше, чем три его пальца — он был толще, твёрже и негнущийся.
—Тихо, дыши, просто дыши, майор, — прошептал Чимин, его голос был хриплым от сдерживаемого напряжения. Он замер, давая Юнги привыкнуть к этому новому, огненному ощущению растяжения. Он не двигался, лишь чувствовал, как пульсирующее кольцо мышц сжимается вокруг самой чувствительной части его плоти, пытаясь отторгнуть вторжение.
Чимин сделал ещё один крошечный, миллиметровый толчок, входя в него буквально на сантиметр. Юнги зажмурился, его пальцы впились в простыни, костяшки побелели. Он пытался расслабиться, пытался заставить свои мышцы подчиниться, слушая голос Чимина. Но у него выходило плохо — его тело, тренированное и сильное, сжималось в ответ на боль и непривычное давление инстинктивно, вопреки всем желаниям его разума.
Они застыли в этой мучительной, напряжённой точке: Чимин внутри него всего на кончике, а Юнги, сжавшийся и тяжело дышащий, пытающийся принять в себя то, что казалось невозможным. Это была агония и экстаз, смешанные воедино — боль от проникновения и сладостное предвкушение того, что должно было случиться дальше. Чимин знал, что спешить нельзя. Он был готов ждать вечность, пока его майор не будет готов принять его полностью.
Это было медленное, неумолимое завоевание. Миллиметр за миллиметром, Чимин погружался в пылающую глубину его тела, чувствуя, как каждое мышечное волокно Юнги отчаянно сопротивляется, а затем вынужденно сдаётся. Наконец, он упёрся самым основанием в влажную кожу его ягодиц. Он был внутри. Полностью. До упора.
Они оба замерли, объятые огненной волной ощущений. Чимин застыл, как скала, чувствуя, как тело под ним бьётся в конвульсиях от шока и боли. Юнги жмурился так сильно, что у висков выступили морщинки, а из-под сомкнутых ресниц по его вискам скатились две прозрачные слезинки, оставив мокрые дорожки на коже. Его губы были сжаты, и сквозь них с шипением вырывалось прерывистое дыхание.
—Тихо, всё хорошо... Я внутри, майор. Всё хорошо, — прошептал Чимин, и его голос дрожал от напряжения сдерживать себя. Он медленно, боясь спугнуть, наклонился к Юнги и поймал его губы своими.
Это был не поцелуй страсти, а поцелуй спасения. Глубокий, трепетный, отвлекающий. Чимин пил его боль, его напряжение, его слёзы. И Юнги начал поддаваться. Сначала его губы ответили робко, почти неслышно. Но постепенно поцелуй стал глубже, влажнее, отчаяннее. И пока их языки танцевали этот немой танец утешения, произошло чудо — то самое тугой мышечное кольцо, что сжимало Чимина как в тисках, начало расслабляться. Напряжение уступало место новому, странному чувству наполненности.
Почувствовав это, Чимин осторожно, почти неуверенно, оторвался от его губ и сделал первый, пробный толчок.
Сопротивления не было.
Второй толчок был чуть увереннее. Третий — уже с нарастающим ритмом. Он двигался медленно и глубоко, выходя почти полностью и снова погружаясь в ту влажную, обжигающую плоть. И он стал искать. Меняя угол, прислушиваясь к дыханию Юнги. И — нашёл.
Его следующий толчок, целенаправленный и точный, достиг той самой точки.
Реакция была мгновенной и сокрушительной. Тело Юнги выгнулось на кровати неестественной, прекрасной дугой. Из его горла вырвался не стон, а долгий, вибрирующий, блаженный вздох. Его глаза закатились, и он прикрыл их рукой, словно не в силах выдержать переполнявшие его ощущения.
Вот теперь.
Теперь Чимин отпустил последние тормоза. Его движения превратились из осторожных толчков в уверенные, мощные, размашистые фрикции. Он выходил до самого конца, заставляя Юнги чувствовать ледяную пустоту, и с силой вгонял себя обратно, до упора, до самого основания, ударяясь о его плоть. Скрип кровати слился в ритмичный аккомпанемент с его тяжёлым дыханием и всё громче становящимися стонами Юнги.
—Ещё... — прошептал Юнги, его голос был сиплым, чужим. — «Чимин, пожалуйста... ещё!»
—Сильнее? — хрипло переспросил Чимин, уже почти на грани.
—Да! Сильнее! Быстрее!
И Чимин повиновался. Он наращивал темп, яростно, почти отчаянно. Каждый раз он менял угол, чтобы следующий толчок вновь и вновь достигал той самой чувствительной точки внутри него. Он заставлял майора метаться по простыням, как щепку в бурном потоке наслаждения. Юнги стонал, забыв о стыде, о званиях, о прошлом. Единственным, что имело значение, было это всепоглощающее удовольствие, и Чимин, который дарил его ему с щедростью тирана и нежностью влюблённого.
Он никогда и не думал, что заниматься этим с мужчиной может быть настолько... правильно. Так сильно, так глубоко, так по-настоящему. Эта мысль пронзила его сознание, разбивая вдребезги все старые предрассудки. Раньше он, с его солдатской прямотой, презирал геев, считая это чем-то неестественным, недостойным настоящего мужчины. А сейчас... Сейчас он сам, господин майор, стонет, выгибается и просит ещё, и это осознание было не стыдным, а освобождающим. Это было самое честное и прекрасное, что он когда-либо чувствовал.
И Чимин давал ему это. Снова и снова. Каждым мощным толчком он не просто достигал той чувствительной точки внутри, но и выбивал из Юнги последние остатки старого «я». Юнги вцепился пальцами в спину Чимина, уже не пытаясь сдержать ни стоны, ни слёзы очищения, катившиеся по его вискам. Он был не майором, подчиняющимся уставу, а просто человеком — уязвимым, жаждущим и наконец-то понявшим, что такое настоящая близость.
—Не останавливайся... — вырвалось у него мольба, голос срывался на высокой ноте. — Пожалуйста!
И Чимин, заглядывая в его затуманенные удовольствием глаза, видел в них не просто похоть, а полное принятие. Он видел, как рушатся стены, и отвечал на это ещё более страстным, ещё более всепоглощающим ритмом, даря майору не просто удовольствие, а новое рождение.
Ритм, заданный Чимином, уже не был просто движением — это была настоящая буря, поглотившая их обоих. Слова Юнги, его мольбы о «больше» и «сильнее», стали тем топливом, что разожгло огонь до небес. Чимин, обычно такой собранный и контролируемый, теперь двигался с первобытной, почти животной силой, повинуясь только стонам под ним и влажному жару, обволакивающему его.
Он чувствовал, как тело Юнги преображается. Напряжение и боль окончательно растворились, уступив место чему-то новому — полной, абсолютной отдаче. Каждый толчок теперь встречался не сопротивлением, а страстным, встречным движением бёдер. Юнги больше не закрывался рукой от стыда или переизбытка чувств. Его глаза, блестящие от слёз и пота, были широко открыты и смотрели прямо на Чимина, в них читалось доверие, одержимость и немое благодарность.
—Я... Я близко... — выдохнул Юнги, его голос был хриплым, разбитым от наслаждения.
Этот шёпот стал сигналом для Чимина. Его собственное тело было на грани, каждое нервное окончание кричало о скорой разрядке. Он одной рукой крепче вцепился в бедро Юнги, а другую провёл по его возбуждённому, текущему члену, сжав его в такт своим яростным толчкам.
И тогда это случилось.
Всё тело Юнги затряслось в мощной, продолжительной судороге. Его спина выгнулась так, что казалось, вот-вот сломается, а из горла вырвался долгий, сдавленный, почти бессловесный крик, в котором было всё — и боль, и невероятное облегчение, и шквал непередаваемого удовольствия. По его животу и груди разлились тёплые, липкие струи, его мышцы внутри спазмически сжались вокруг члена Чимина, и это стало последней каплей.
С видом человека, теряющего контроль над миром, Чимин с глухим стоном обрёкшись вперёд, вгоняя себя в Юнги в последний, самый глубокий раз, и его собственное семя пульсирующими волнами выплеснулось вглубь, заполняя горячим огнём всё его нутро.
Они застыли.
Тишину комнаты нарушало только их тяжелое, прерывистое дыхание, слившееся в один хриплый дуэт. Чимин, не в силах удерживать свой вес, медленно, чтобы не придавить майора, рухнул на него сверху, чувствуя, как их вспотевшие груди слипаются. Он всё ещё был внутри, чувствуя последние пульсации и в себе, и в Юнги.
Прошло несколько долгих минут. Дыхание понемногу выравнивалось. Чимин осторожно, почти с сожалением, извлёк себя и перекатился на бок, но тут же притянул Юнги к себе, обвив его руками. Юнги безвольно прижался к его груди, его тело было полностью расслаблено, веки тяжелы.
Чимин мягко, ладонью, стёр с его висков следы слёз и пота.
—Всё в порядке? — тихо прошептал он, касаясь губами его мокрых волос.
В ответ Юнги лишь слабо кивнул, издал нечто среднее между вздохом и стоном, и прижался лицом к его шее. В этом жесте была такая уязвимость и такое доверие, от которого у Чимина сжалось сердце.
Они лежали так, прислушиваясь к затихающему стуку собственных сердец, которые, казалось, вот-вот вернутся к обычному ритму. Воздух был густым и тяжёлым, насыщенным запахом секса, пота и внезапно наступившего мира. Тела их были расслаблены, конечности переплетены, а сознание медленно уплывало в послеоргазмическую истому.
И в эту хрупкую тишину, словно обух топора, врезался резкий, чёткий стук в дверь.
Оба вздрогнули так, словно по ним ударили током. Адреналин, только что усмиренный, снова хлынул в кровь, заставляя сердца бешено заколотиться. Глаза, полные минутой назад блаженства, теперь широко распахнулись от животного, первобытного страха. Взгляды их синхронно метнулись к двери — массивной, деревянной, запертой, но внезапно ставшей хлипкой перегородкой, отделявшей их приватный мирок от сурового внешнего мира.
За дверью раздался голос — низкий, властный, узнаваемый до дрожи. Генерал.
—Юнги? Ты в порядке?
Леденящий ужас сковал майора. Он замер, чувствуя, как мышцы Чимина напряглись рядом с ним. Ему потребовалась секунда, чтобы собрать остатки самообладания, откашляться, пытаясь выровнять дрожащее дыхание.
—Да, отец, всё в порядке, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и естественно. Но в нём проскальзывала хрипота, оставшаяся от недавних стонов.
За дверью наступила короткая пауза, полная невысказанного подозрения.
—Я услышал какой-то звук. Стон. Ты уверен, что с тобой всё в порядке? — настойчиво спросил генерал.
Мозг Юнги заработал с бешеной скоростью, перебирая абсурдные оправдания. И самое нелепое, первое, что пришло в голову, вырвалось наружу:
—Я... я нагой ударился о кровать! — почти крикнул он, и в его голосе слышалась паническая искренность.
В следующее же мгновение Чимин, лежавший рядом и до этого затаивший дыхание, не выдержал. Из его груди вырвался сдавленный, прерывистый звук — смех, который он отчаянно пытался подавить, прижимаясь лицом к плечу Юнги. Его плечи мелко тряслись, а тело содрогалось от беззвучных конвульсий. Вся абсурдность ситуации, этот детский, неуклюжий довод, высказанный его обычно таким собранным и суровым майором, сразила его наповал.
Юнги, сгорая от стыда и растерянности, чувствовал эти смешки и видел, как его «оправдание» повисло в воздухе. Его собственный вид — раскрасневшееся, растерянное лицо, запавшие следы поцелуев на шее — делал эту сцену ещё более комичной и опасной одновременно.
Чимин, всё ещё давясь смехом, поднял голову. Его глаза блестели от слёз веселья. Он видел панику и смущение в глазах Юнги и, желая его успокоить и одновременно подразнить, мягко, почти невесомо прикоснулся губами к его шее, прямо под линией челюсти. Это был поцелуй-утешение, поцелуй-шалость, полный нежности и общего секрета.
За дверью генерал, судя по всему, переваривал эту странную информацию.
—Ладно... — наконец прозвучал его голос, в котором слышалась лёгкая недоуменная уступчивость. — Аккуратнее там.
Послышались отступающие шаги, затихающие в коридоре.
Они замерли, прислушиваясь, пока звук шагов не растворился в полной тишине. Напряжение, висевшее в воздухе, лопнуло, словно пузырь. Чимин, уже не сдерживаясь, тихо рассмеялся, снова опуская голову на подушку.
—Нагой ударился о кровать? — прошептал он, его голос дрожал от смеха. — Гениально, майор. Просто гениально.
Юнги сначала фыркнул, а потом и сам не выдержал. Тихий, сбивчивый смех вырвался и у него. Это был смех облегчения, снятия стресса и полнейшей абсурдности только что пережитого. Он откинулся на спину, закрыв глаза, чувствуя, как волна жара заливает его лицо.
Их смех, тихий и общий, стал новым, ещё более прочным связующим звеном между ними. Они только что пережили не только страсть, но и общую опасность, и нашли в этом повод для смеха. И в этом смехе, в их переплетённых телах и в тишине комнаты, куда больше не доносились голоса извне, они чувствовали себя по-настоящему единым целым.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________