Без названия 17
<b><center>я завидую людям, которые не боятся,
говорят «терять нечего»
и раз за разом в омут.
их заливистый смех отзывается эхом станций,
и они никогда-никогда
не скорбят по дому.
потому что есть дом — только тот, куда занесло,
и куда занесёт через время, —
других не нужно.
я, наверное, буду такой же —
мне повезло,
я учусь с каждым днём
вырабатывать равнодушие.
все мои города отобьются под мерный звон
оголтелых колёс
и рассказы людей не спящих.
они были на грани,
ты слышал бы, Боже, стон
этих старых людей,
самых честных и настоящих.
в них же жизни —
да больше, чем в каждом таком из нас,
кто гуляет, рифмует
и боль запивает водкой.
я смотрю на них, Боже,
и вижу всю боль сейчас,
а себя ощущаю страдалицей — идиоткой.
каждый новый попутчик —
как пища моим стихам,
я хотела б помочь, да не знаю, что им поможет.
рассказать бы о них мнимым психам и дуракам
и на этой трагедии
не 'повернуться' б тоже.
так, наверное, проще —
придумать себе болезнь,
воспевать её,
чтобы хоть как-то спастись от скуки.
если в каждом ты, Боже, частично иль полно есть,
подари нам силёнок —
мы все опускаем руки.
сберегай этих пьяных и резанных поэтесс,
сберегай этих циников,
странствующих безумцев,
и тогда мы начнём опасаться твоих небес —
полюби же нас всех,
так желающих не проснуться.
*
я не видела смерти, я не проходила войн,
я писала о том,
что сама и не проживала.,
но я знала людей,
в коих медленно гиб герой.
береги их, пожалуйста, Боже.
их слишком мало.
aquamarinel
</center> </b>
— Дядя, а как? — я глупо хлопала глазами, остановившись перед лестницей аэропорта.
Утро выдалось прохладным, отчего я уже успел немного подмерзнуть. Еще только семь утра, а Лондон уже жил своей жизнью, освещаемый вывесками магазинов и еще не потухшими уличными фонарями.
Юрий недовольно фыркнул и закатил глаза. Ну и что тут такого? Как мне, по-твоему подняться?
— Ну, давай я попробую — тихо ответил мне Кацуки и, при этом закатав рукава, аккуратно поднял меня на руки, придерживая в области коленей и спины.
— Уйди, Котлета! — рявкнул Плисецкий, практически отбирая меня у японца.
— Тише, Юрио! — вздрогнул Виктор, сделав глаза по пять копеек — Переломаешь Ярке все кости, самолично дам по затылку!
Второй раз за пять минут фигурист возвел глаза к небу. Боже, какой он милый, когда такой...
Леопардовый чемодан взял Виктор, а Юри все же покатил инвалидку. Но, стоило нам только миновать ступени, Виктор мягко намекнул блондину что, мол, меня пора спускать обратно. Плисецкий мягко попросил дядю отстать, на что беловолосый только ухмыльнулся каким-то своим мыслям. Вот так, на руках у Юрия, я миновала сдачу багажа, проверку билетов и отпустил он меня только в зоне ожидания. Инвалидку по настоянию дяди (ну раз уж зеленоглазый согласился меня нести) быстро сложили, обмотали пищевой пленкой, нацепили специальную бирку и сдали в багаж.
В зоне ожидания Плисецкий усадил меня чуть ли не в самый угол помещения, при этом кинув на мои колени свою сумку. Только я хотела возмутиться, как он, потянувшись, улегся на еще трех креслах, положив голову на ту самую сумку. Потом, поворочаясь и побурчав, блондин привстал, убрал вещь и лег уже мне на колени. Этот жест уже вогнал меня в краску, из-за чего я отвернулась, прижав руки к пылающим щекам.
— Наклонись сюда — с какой-то приглушенной хрипоцой в голосе попросил Юрий, лежавший на моих коленях
Разум кричал что бы я не смела этого делать, но что-то заставило меня повернуть голову в его сторону.
В этот же миг, словно ветер, Плисецкий положил свою руку на мою ладонь и, чуть приподнвшись, притянул к себе, легко касаясь своими губами моих губ. Касание. Легкое, невинное, оно уже перевернуло все то, что находилось во мне вверх тормашками. Щеки, шея, уши покраснели похуже розы, а блондин, плюхнувшись обратно на мои конечности, с довольной ухмылкой на лице, явно любуясь моей красной физиономией, выдал:
— И называй меня отныне только Юрочка, или, в крайнем случае, просто Юра. Услышу от тебя свое полное имя или даже фамилию, сделаю то, чему ты будешь ой как не рада... ну, или по крайней мере, будешь еще краснее.
— Дурак — буркнула я, тихо, что бы он не услышал, и отвернулась
Потянувшись, Плисецкий сполз с моих колен и, усевшись на соседнее кресло, притянул меня к себе за талию, опаляя теплым дыханием ухо
— Как я просил меня называть?
— Ю-юрой — пискнула я, стараясь вырваться
Теперь он поднял мой подборок, что бы я смотрела точно ему в глаз и никуда больше.
— А еще как? — медленно, растягивая слова, спросил он, находясь на расстоянии одного миллиметра от моего лица.
— Юрочка — тихо ответила я перед тем, как он впился в мои губы настоящим поцелуем. Страстным, требовательным, забираясь холодными пальцами под свитер. Я выгибалась, стараясь избежать приятных прикосновений, но когда же он все-таки проводил пальцем по спине, изо рта сам собой вырывался тихий стон. Плисецкого это заводило еще больше и вскоре он уже покусывал кожу на моей шее, не вынимая рук из-под свитера.
<center>***</center>
— Dear passengers, please fasten your seat belts Safety. Three hours later we pridubem in Saint Petersburg. We remind you that smoking is prohibited throughout the entire flight. We wish you a pleasant flight.
Не смотря на то, что мы сидели в самолете только двадцать минут, я уже успела заскучать. Именно поэтому я лежала у <s>Юрия </s> Юры на груди, стараясь понять всю проблематичность ситуации.
Часом ранее, когда парень поцеловал меня, в голове что-то вспыхнуло, но тут же потухло, стоило мне начать что-то вспоминать. Мы явно раньше любили друг друга, но я не знаю, как вести себя с ним. С одной стороны он мне как-бы нравится, но блин, я знаю его только два дня, Карл!
— Яр — протянул блондин, когда я в очередной раз пыталась разложить воспоминания по полочкам — Ты же все равно не спишь, дай хоть мне отдохнуть...
Тихо вздохнув, я оторвала голову от его груди. Он не спал всю ночь, о чем свидетельствовали синяки под глазами, да еще и меня тащил.
Плисецкий тихо уронил свою голову на мое плечо, но сразу же переложил ее на колени, убрав подлокотник, стоило только стюардессе пройти мимо него.
Я, повинуясь мимолетному порыву, начала перебирать его рассыпчатые светлые волосы, чуть прикрывая глаза и улыбаясь. Сейчас Юрий выглядел таким милым, беззащитным. на его лице не было той безразличности, холодности, как всегда. Только спокойствие.
Через тридцать минут после взлета разрешили расстегнуть ремни. Юри, сидящий вместе с нами, тут же ушел к Виктору, который расположился на трех сидениях позади нас сам. Поняв, что лишних глаз нет, кроме какой-то бабушки сидящей напротив нас, да и то заснувшей, я решилась мягко поцеловать <s>Юрия</s> Юрув лоб. Но вот этот. засранец... вовремя подставил губы, отчего в который раз за день у меня покраснели уши. Поняв, что сама целовать я его не намерена, он перехватил инициативу на себя, сначала то углубляя поцелуй, то возвращаясь обратно к губам.
<center><i>
Этот полет обещал быть очень долгим </i></center>