Волк и фея

И по­чему лю­ди так сле­пы в от­но­шении сво­их близ­ких? Мы всег­да уве­рены, что зна­ем их как об­луплен­ных, а по­том эта на­ша уве­рен­ность обо­рачи­ва­ет­ся тра­геди­ей.

Алек­сан­дра Ма­рини­на. Иг­ра на чу­жом по­ле

Ры­жая. Да, имен­но так я наз­вал ее при на­шей пер­вой встре­чи. Но ни ра­зу не ска­зал это­го вслух

Тог­да Яков силь­но орал на ме­ня из-за чет­вер­тно­го. Мне бы­ло все­го-то… По­том по­дошел Вик­тор. Ха, на­ша пер­вая встре­ча бы­ла до аб­сурда глу­пой, как и ее про­дол­же­ние. За­быть о сво­ем обе­щании, на­до же!

За ним сто­яла дев­чушка, во­лосы ко­торой бы­ли подс­три­жены ко­рот­ко. Не-а, не так. Уль­тра­корот­ко. Все­го на ка­кую-то фа­лан­гу ми­зин­ца. Ли­цо ее бы­ло усы­пано вес­нушка­ми, а ка­рие гла­за ис­кри­лись счасть­ем.

Черт. она так из­ме­нилась…

В а­эро­пор­ту я ее не уз­нал. Че­тыр­надцать лет, а рост очень ма­лень­кий. Вес­нушки на ли­це про­пали, тем­ные гла­за по­тух­ли. Ко­рот­кие во­лосы сме­нились длин­ню­щей ко­сой, ди­ко раз­дра­жа­ющей ме­ня. Хо­телось взять, дер­нуть и и от­ре­зать ее нож­ни­цами, что бы она не му­соли­ла ее в сво­их ру­ках от вол­не­ния, что бы не пе­реп­ле­тала ее каж­дые пол­то­ра ча­са. Да и что­бы, на­конец, ми­мо про­ходя­щие па­цаны не дер­га­ли ее за эту «кра­соту». Толь­ко я ее мо­гу оби­жать! Толь­ко я!

Я все еще слы­шу ее зве­нящий го­лос, ког­да она так бур­но от­ре­аги­рова­ла на то, что я хо­тел уда­рить эту Свинью. Мне хо­телось взять ее и прих­лопнуть! Ни один иди­от не при­нял бы этот жест так серь­ез­но!

Бо­же, а как хо­телось ее убить, ко­да она так сво­еволь­но убе­жала из до­ма сви­ной кот­ле­ты и це­лый день шля­лась с этим… Шу­сей-му­сей! Ког­да они вош­ли, у обо­их бы­ло та­кое ра­дос­тное вы­раже­ние рож, что хо­телось бле­вануть. Жа­лел ли я о пос­тавлен­ных си­няках на ли­це это­го ко­нюха? Ни ка­пель­ки. Я бы и нос хо­тел ему раз­бить, но этот по­ганец Вик­тор…

Дет­ская влюб­ленность. хех… Ду­ра, ду­мала что я ее не слы­шу. Я ред­ко за­сыпаю быс­тро. Я чувс­тво­вал, с ка­кой ин­то­наци­ей она это ска­зала, как пе­реби­рала мои во­лосы. Ска­жу чес­тно, мне нра­вилось ма­нипу­ляции мо­ими во­лоса­ми. Но мне не нра­вилось ее лег­ко­мыс­лие. Ду­мала что ска­жет мне все, а по­том я упа­ду в ее объ­ятия?

Во мне за­кипа­ла не­нависть ко все­му жи­вому. И имен­но это зас­та­вило ме­ня по­высить на нее го­лос.

Ог­не­яра… Я час­то вспо­минал ее пос­ле при­лета в Мос­кву. На тре­ниров­ках, до­ма в три ча­са но­чи. Бо­же, по­чему я та­кой ду­рак? В мо­ей квар­ти­ре да­же по­сели­лись не­боль­шие па­кети­ки с ча­ем. Ро­маш­ко­вым.

Она лю­била ро­маш­ко­вый чай на рас­све­те. Это бы­ла не­кая тра­диция, вста­вать в шесть, за­вари­вать се­бе цвет­ки ро­маш­ки, по­том с нас­лажде­ни­ем пить рас­крыв­ший­ся бу­кет под вос­хо­дящие ле­нивые лу­чи. Она бы­ла, слов­но пер­со­наж из фан­та­зий пи­сате­лей: ча­ру­ющей и за­гадоч­ной. Ни­ког­да ни с кем не го­вори­ла пер­вой. всег­да сох­ра­няла ле­дяное спо­кой­ствие и без­разли­чие.

Вы, на­вер­ное, ви­дели та­ких в мет­ро. Они пос­то­ян­но чи­та­ют кни­ги, всег­да в на­уш­ни­ках, и всег­да вы­ходят на сво­их ос­та­нов­ках, при этом, ни­ког­да не вы­нимая на­уш­ни­ков. Всег­да чувс­тво­вали, ког­да им по­ра. И это ка­са­ет­ся не толь­ко мет­ро или об­щес­твен­но­го тран­спор­та.

Они всег­да чувс­тво­вали, ког­да нуж­но уй­ти из от­но­шений. Ког­да им уже не ра­ды или, ког­да им уже не нуж­но быть ря­дом с че­лове­ком, ко­торый ду­ма­ет не о ней. Они за­гадоч­ны, и это ди­ко прив­ле­ка­ет. В ми­ре по­вер­хнос­ти — глу­бина мо­жет стать чем-то осо­бен­ным.

Так бы­ло и с ней. Она бы­ла нас­толь­ко глу­бока, что са­мая ник­то ни­ког­да да­же не дот­ро­нул­ся до её ду­ши, ко­торая ле­жит на са­мом дне. Бы­ли сме­лые ре­бята, ко­торые пы­тались, но, её бе­зум­ный жар об­жи­гал их, и они сда­вались при пер­вой не­удач­ной по­пыт­ке. Она и са­ма пы­талась по­казать свою об­на­жен­ную ду­шу встреч­ным, но, они не бы­ли го­товы к то­му, что­бы при­кос­нуть­ся к этой ма­лень­кой все­лен­ной. Страх прон­зал их до кос­тей, и, как пос­ледние тру­сы и пре­дате­ли они сбе­гали, ос­тавляя на этой ду­ше но­вые зам­ки, ко­торые дру­гим не под си­лу бу­дет вскрыть.

Она бы­ла ча­ру­ющей. Её за­гадоч­ный взгляд, её не­обыч­ные сло­ва, её та­кая прив­ле­катель­ная глу­бина ма­нила к се­бе мно­гих. Но, увы, это бы­ли те, кто не го­тов был ка­пать глуб­же, чем ви­дят их жал­кие гла­за. Так она и ос­та­валась од­на. Со сво­ей не­обы­чай­но глу­бокой ду­шой и ро­маш­ко­вым ча­ем по ут­рам.

Ме­ня не ос­тавля­ло чувс­тво но­ющей пус­то­ты в гру­ди. Я не кри­чал ни на ко­го, да­же на фа­наток. Да что там. Да­же на Ми­лу го­лос не ме­нял гром­кости.

А по­том все это спо­кой­ствие раз­ру­шилось. Од­ним не­вер­ным ша­гом.

Она приш­ла ко мне на тре­ниров­ку. С пус­ты­ми, ту­ман­ны­ми гла­зами, с ужас­ным без­разли­чи­ем на ли­це и мо­ей чер­ной тол­стов­кой в ру­ках. Я при­пер­ся в конь­ках, от­че­го она не смог­ла скрыть сме­шок.

В го­лове что-то хрус­тну­ло

Я, слов­но в бре­ду, на­чал вы­давать ка­кую-то чушь. Хо­телось нак­ри­чать, выс­ка­зать пер­вое мне­ние, мо­жет да­же уда­рить. Но она ме­ня опе­реди­ла.

По­щечи­на обож­гла ще­ку так, буд­то ту­да при­ложи­ли рас­ка­лен­ную ко­чер­гу.

В го­лосе зве­нела оби­да, а по­том она убе­жала, ос­та­вив в мо­их ру­ках тол­стов­ку.

В этот же ве­чер я пе­ребил всю по­суду, ко­торая бы­ла в мо­ей квар­ти­ре. по­том по­шел бить ее к Ми­ле. Эта ба­ба вы­дала мне лишь две та­рел­ки и круж­ку, а по­том дос­та­ла из хо­лодиль­ни­ка ал­ко­голь. Пос­ле чет­верто­го ста­кана ра­зум прос­то от­клю­чил­ся.

Ког­да же он вклю­чил­ся, бы­ло уже ни­чего не ис­пра­вить. Пре­датель­ский шаг сде­лан. бе­да приш­ла.

И вы­рази­лась она в си­няках на те­ле Яры и ее мо­раль­ном са­мо­убий­стве. В гру­ди об­ра­зова­лась пус­то­та. В гла­зах ее сто­яли сле­зы, а гу­бы нем­но­го под­ра­гива­ли. Я еле всу­нул в се­бя пос­ледний ку­сок и вы­лез из-за сто­ла. пе­ред са­мым мо­им при­ходом она ска­зала мне те три сло­ва.

Пус­то­та за­пол­ни­лась теп­лом, а я стал счас­тлив. В моз­гу про­лете­ли са­мые пло­хие и под­лые мо­мен­ты. я на­конец-та­ки по­нял, что вов­се не хо­чу ее те­рять и оби­жать то­же.

— Я то­же люб­лю те­бя — и прос­то ка­мень с сер­дца.

Я бе­жал до­мой в прип­рыжку, ос­та­новил­ся на мос­ту и крик­нул все­му Пи­теру. Про­хожие стран­но обо­рачи­вались на ме­ня, но на гла­зах буд­то кра­сова­лись ро­зовые лин­зы. Как же я был счас­тлив! Не смот­ря на зак­ры­тое мет­ро и не­рабо­та­ющие ав­то­бусы в пять ут­ра, из-за че­го мне приш­лось ид­ти пеш­ком. Не смот­ря на хо­лод­ный ве­тер, ду­ющий с Не­вы. как же я счас­тлив!

В этот же день я ре­шил приг­ла­сить ее на свою тре­ниров­ку. При­мер­но око­ло один­надца­ти-две­над­ца­ти ча­сов я при­шел к ней в шко­лу. Вось­мик­лашка… Ма­лень­кая она еще…

Ка­бинет фи­зики, на ко­торую она пос­то­ян­но жа­лова­лась еще в Ха­сецу, про­ходи­ла на треть­ем эта­же. Фи­зик у них та­кой про­тив­ный. С та­ким взгля­дом, что я прос­то хо­тел раз­нести ему ро­жу. Да и го­лос та­кой… пис­кля­вый, что ли?

Эх, Ни­кифо­рова, наш­ла, блин, где усесть­ся! в са­мом кон­це клас­са! Я поч­ти за шкир­ку вы­тащил ее из ка­бине­та, в следс­твии че­го, прой­дя двад­цать ша­гов без мо­ей по­мощи, Яра рас­сы­пала свои тет­ра­ди. Вот. ру­копят…

Кста­ти, она еще раз не на­зыва­ла ме­ня Юрой. Хоть бы Юроч­кой хоть раз наз­ва­ла.

Ак­ку­рат­но по­вали­ваю ее на пол и го­ворю свое же­лание. Вот она тя­нет­ся. Уже близ­ко… Что? Не-ет, под­ру­га, ме­ня этим не на­кор­мишь

Я сам тя­ну ее к се­бе и це­лую ее. Мозг за­тума­нил­ся, зву­ки утих­ли. Боль­ше ни­чего не су­щес­тву­ет.

Яра отс­тра­ня­ет­ся пер­вая и, об­ни­мая ме­ня так креп­ко, нас­коль­ко пред­став­ля­ет­ся воз­можность, шеп­чет:

— Ка­кой же ты ду­раш­ка Юра, ду­раш­ка…

Ме­сяц на­зад я бы не поз­во­лил так се­бя на­зывать, но сей­час я прос­то глу­по улы­ба­юсь. как она ме­ня так наз­ва­ла? Ду­раш­ка? Как по-дет­ски…

— За­то твой — мяг­ко го­ворю я, за­рыва­ясь но­сом в ее ры­жие во­лосы — я ни­куда те­бя не от­пу­щу…

— Дур­ша­ка — сно­ва твер­дит она, ее пле­чи мел­ко под­ра­гива­ют — Рев­ни­вый ты мой ду­раш­ка…