34
Лето в их особняке было знойным и странно тревожным. Воздух стоял тяжёлый, как перед бурей, и ни одна из роскошных комнат не казалась Мадонне достаточно безопасной. Она сидела в его кабинете, на краю кожаного кресла, сжав колени руками и вглядываясь в стол — весь усыпанный схемами, фотографиями, метками на карте. Там был план. Его план. Всё до мелочей — и всё до мурашек по коже.
Завтра ночью он уедет. В США. К "Чёрным воронам". Одной из самых жестоких и закрытых мафий на континенте. Там не заключают сделки — там их выживают. И если ты не на уровне — ты не уедешь обратно.
Она видела имена в его записях, слышала разговоры по телефону, куски угроз, фамилии, от которых в преступном мире дрожат даже те, кто привык к крови.
Он стоял у зеркала, натягивая чёрную рубашку, и заметил, как она смотрит на него. Он почувствовал этот взгляд, цепкий, тревожный, будто в нём скопилось всё — и любовь, и страх, и злость на его безрассудство.
— Что ты так переживаешь? — спросил он, поправляя манжету, не поворачиваясь.
Она молчала пару секунд, вжимая ногти в ладонь, потом подняла на него глаза:
— Потому что ты едешь туда один. Потому что ты идёшь туда как будто тебе нечего терять. А у тебя есть. Ты есть у меня. И у Дэниэла. А ты собираешься бросить это всё ради... ради очередного грязного уговора с черт знает кем.
Он остановился. Повернулся.
— Я не бросаю. Я защищаю. Чтобы потом никто из них даже не думал сунуться к нашему порогу.
Она поднялась, шагнула к нему.
— Но ты не бессмертный. И в следующий раз ты можешь не вернуться. А я... я не железная, Дима. Я сильная. Но не железная.
Он посмотрел на неё. Медленно. Словно впервые. И в этот момент его глаза выдали всё — страх. Такой же, как в её. Но он выбрал путь, с которого не свернуть.
— Я вернусь. Обещаю, — сказал он глухо. — А если не вернусь… я оставлю им ад, пока жив.
Но она не улыбнулась. Не расслабилась. Только подошла ближе и прижалась лбом к его груди.
Он хмыкнул и посмотрел на неё сверху вниз, как на ураган, врывающийся в его жизнь с дикой страстью и такой же безумной логикой.
— Я поеду с тобой. — Повторила она, стоя твёрдо, в своём домашнем платье, босиком, но с таким взглядом, будто на ней броня. — Я не могу просто ждать здесь и гадать, жив ты или нет.
— Безрассудность. — Отрезал он. Грубо. Сухо. Почти с отвращением, но в голосе вибрировала не злость — страх.
Он подошёл к ней вплотную, схватил за локти, не больно, но жёстко.
— Ты думаешь, там будет красиво, Донна? Думаешь, я буду стоять, стрелять и возвращаться к тебе в закат? Это не кино. Это мясо, грязь, подлость и люди, которым плевать, кто ты и кто я. Они режут за слово. А ты... ты светишься. Они порвут тебя. Ты поняла?
— Я не боюсь. — Прошептала она, но голос дрогнул.
Он заметил это. Его челюсть сжалась,
Она подняла голову, глаза её сверкали решимостью — такой, что даже он, привыкший к огню и крови, замер на секунду.
— Я поеду с тобой.
Тихо. Уверенно. Без пафоса. Словно сказала: "Я подам тебе чай" — и это было куда страшнее.
Он усмехнулся — нервно, будто она пошутила. Но когда посмотрел в её лицо, понял: это не игра.
— Ты с ума сошла? — голос его стал ниже, грубее, как всегда, когда он начинал злиться. — Знаешь, как это называется? Не героизм. Безрассудность.
— А ты? Ты разве не безрассуден, когда лезешь туда, где тебе могут пустить пулю в голову только за неправильный взгляд?
Он прошёлся по кабинету, будто пытаясь выговорить злость, прогнать напряжение. Сжал кулак. Потом резко обернулся:
— Донна, это не твой мир. Это грязь. Это жадные твари с автоматами, это предательство и ловушки. А ты — слишком чистая, чтобы туда лезть.
Она сжала губы. Спокойно, но гордо.
— А ты думаешь, мне приятно просто сидеть здесь и ждать, как будто ты мессия, который сам всё решит? Думаешь, я слабая? Думаешь, я не знаю, каково это — жить на грани?
Он подошёл вплотную. Его дыхание стало тяжёлым, будто он сдерживал что-то.
— Я знаю, что ты сильная. Именно поэтому я не хочу тебя туда тащить. Не потому что ты не справишься. А потому что не позволю им дотронуться до тебя. Ни взглядом, ни словом, ни чёртовым ветром.
Она вздохнула, чуть отвернулась, потом посмотрела снова — упрямо, но с теплом.
— Тогда пообещай. Что ты вернёшься. Без крови на руках. Без новых шрамов. Что я не увижу в твоих глазах очередное молчаливое "прости, я выжил".
Он молчал. Долго. А потом шепнул, не отрывая от неё взгляда:
— Я не могу пообещать. Но я очень постараюсь. Ради тебя. Ради сына.
И в этот момент он не был мафиози. Он был просто мужчиной, которого она выбрала — со всеми его тенями, яростью и уязвимостью.
Он наблюдал за ней, как будто впервые. Тонкая, собранная, с той самой стальной нитью внутри, которая бесила его и одновременно сводила с ума. Она подошла к столу, наклонилась, провела пальцами по плану — карта, разложенная на тёмном дереве, с пометками, схемами, отметками опасных зон.
— Это здесь вы встретитесь? — её голос прозвучал почти холодно, в нём не было дрожи, только интерес и… тревога, которую она пыталась спрятать.
Дима скривился. На секунду. Он ненавидел, когда она лезла туда, куда, по его мнению, не должна. Но ещё сильнее он ненавидел, как этот план — и всё, что его окружает — отражается в её глазах. Слишком близко.
— Да. — коротко ответил он, подходя ближе, став за её спиной. — Старый склад, пригород Ньюарка. Пустой, как кладбище. Или должен быть пустым.
— А если не будет? — её пальцы задержались на красной метке. — Это ловушка?
— Возможно. — резко сказал он. — Мы всё равно пойдём. Если не появимся, они примут это за слабость.
— Зачем ты вообще это делаешь? — её голос стал тише, почти хриплым. — Ты уже всё доказал. Зачем тебе эти… “чёрные вороны”?
Он сжал челюсть.
— Потому что либо я их подомну, либо они придут за мной. И за тобой. И за Дэни.
Мадонна отвернулась от плана и посмотрела ему прямо в глаза. В этом взгляде было всё: гнев, страх, любовь, упрёк. И слабая, почти незаметная мольба.
— Тогда я всё равно поеду. — тихо сказала она. — Ты можешь думать, что спасаешь меня, но на самом деле мы спасаем друг друга. Или погибаем вместе.
Он вздохнул тяжело, опустил взгляд, потом снова поднял. И прошептал, будто устал сражаться:
— Ты с ума меня сведёшь, Донна.
Она слабо улыбнулась:
— Уже.
— Не поедешь. — холодно, как приговор, произнёс он. — Что будет с Дэни тогда?
Эти слова ударили в самое сердце. Она замолчала. Её губы приоткрылись, будто хотела что-то сказать, но голос застрял где-то глубоко внутри.
Мадонна опустила глаза, как будто сама с собой боролась. Дэни. Их сын. Её свет. Её всё. Она знала, что Дима прав. Он один может рисковать. Она — нет. Не сейчас. Не когда дома есть маленький человек, который каждое утро зовёт её "мама".
Она прошла к окну. За стеклом — яркое лето. Но внутри у неё было пасмурно.
— Я просто не хочу терять тебя. — тихо, почти шёпотом.
Он подошёл сзади, не прикасаясь. Просто стоял рядом. В его голосе не было нежности — только решительность, сталь, защита:
— Поэтому ты останешься. И я вернусь.
Она закрыла глаза, кивнув едва заметно.
— Вернись. Мне плевать на клятвы и войны. Просто вернись, живым.
Он кивнул, уже направляясь к выходу:
— Вернусь. У меня дома жена и сын. Не могу себе позволить умереть.
— Куда ты? — спросила она, не оборачиваясь, всё ещё глядя в окно.
— В комнату сына. Хочу посмотреть на него. Может, даже подержать немного. — голос был сдержанный, но в нём сквозила тревога, которую он редко позволял себе показывать.
Она повернулась, глядя ему вслед.
— Тебе нужно выспаться… — мягко сказала она. — Завтра во сколько у тебя самолёт?
Он остановился у двери, не оборачиваясь:
— В шесть утра. Вылет с частного терминала. Меня заберут в пять.
— Это значит, тебе осталось спать меньше четырёх часов, Дима.
Он усмехнулся уголком губ, глухо:
— Значит, высплюсь в полёте. Если ты думаешь, что я смогу просто лечь и заснуть, зная, что еду на встречу с вороньём — ты меня плохо знаешь, Донна.
Она подошла ближе, кивнула на диван:
— Тогда хотя бы приляг рядом. Не молчи. Просто будь рядом. Хотя бы ночь.
Он посмотрел на неё с долей боли в глазах — невыносимой нежности, спрятанной под маской стали:
— Только ночь? — пробормотал он, и пошёл за ней.
Она резко обернулась в коридоре, её волосы взметнулись, и взгляд был острым, как лезвие:
— Я имела в виду не секс, а просто… полежать. Ночью. Вместе. Рядом. Без твоего вот этого! — она махнула рукой в его сторону.
Он приподнял бровь, не останавливаясь, с лёгкой усмешкой на губах:
— Ты, я, ночь… без секса? Донна, не шути так. Это уже противоестественно.
— Матвеев! — зло рыкнула она, но в голосе проскользнула эмоция — не злость, а усталость.
Он подошёл ближе, не отводя взгляда:
— Что Матвеева? — нарочито спокойно, почти лениво, будто она не может его задеть. — Скажи, ты правда хочешь, чтобы я лежал рядом, молчал, сдерживал себя, когда ты тёплая, мягкая, вся такая… моя?
— Я просто хочу чувствовать, что ты есть. Что ты рядом. Без притворства, без давления.
Он чуть склонил голову, в его взгляде промелькнула тень уважения. И тень сожаления.
— Хорошо, Донна. Просто ночь. Просто рядом. Но знай… ты меня мучаешь.