Душа

Белла приехала, как всегда — с объятиями, смехом и запахом французских духов. Мадонна таскала платья из гардероба пачками, и комната постепенно превратилась в салон модного безумия. Белла терпеливо сидела на краю кровати, держа в руках очередное платье и крича:

— Нет! Это точно не твоё. Слишком строгая!
— А это? — вытаскивала Мадонна очередное.
— Это вообще на похороны! Ты же хочешь гулять, а не отпевать кого-то!

Прошло почти два часа, и нервы начинали сдавать. Белла уже лежала поперёк кровати с платьем на лице, когда дверь резко распахнулась. На пороге стоял Дима.

— О, Дим, розовое или белое? — Мадонна, даже не повернувшись, спросила, уже не надеясь на спасение.

Он скользнул взглядом по обеим, по платьям, по комнате.

— Белое. — отрезал уверенно.

— Ну нет, это же не очень! — запротестовала Белла, приподнимаясь.

— Ну хорошо, белый так белый, — пожала плечами Мадонна и пошла переодеваться, как будто он издал приказ.

Белла смотрела ей вслед с открытым ртом, а потом обернулась на Диму:

— Ты как это сделал?! — в её голосе было восхищение, лёгкая зависть и недоумение одновременно.

Дима усмехнулся, подошёл ближе и, не глядя, бросил:

— Она просто любит, когда я уверен.

И вышел, оставив Беллу хлопать ресницами и бурчать себе под нос:

— Магия. Чёртова мужская магия.

— Я сожгу эту кровать, — внезапно заявил Дима, стоя в дверном проёме, сложив руки на груди.

— Это ещё почему? — Мадонна, уже в белом платье, оглянулась на него через плечо, приподняв бровь.

— Потому что на ней нельзя никому лежать, кроме нас с тобой, — его голос был твёрд, почти серьёзный.

Белла, развалившись поперёк постели, с платьем под спиной и телефоном в руке, тут же фыркнула:

— Слышь, что за правила бредовые?! Я вообще-то подруге платье помогала выбирать!

Дима медленно, с ленивой угрозой посмотрел на неё:

— Скажи спасибо, что не тебя сжигать собираюсь, — и даже не моргнул.

Белла взвизгнула, вскочила с кровати, отряхнулась и театрально закатила глаза:

— Вот почему я вечно втягиваюсь в эту вашу драму. С мафиози жить — как на минном поле.

— Это не драма, это территория, — спокойно сказала Мадонна, поправляя волосы, будто речь шла о чашке кофе.

— И кровать, — добавил Дима, подходя ближе, — вот прямо наша.

Белла только махнула рукой:

— Да уж, счастья вам, сумасшедшие влюблённые.

Мадонна внезапно сжалась, как будто что-то внутри оборвалось. Боль пришла резко — обжигающая, пугающая. Она схватилась за живот и медленно осела на край кровати.

— Дима... — её голос дрожал, губы побелели.

Он был в другой комнате, но стоило ей произнести его имя, как он тут же появился в дверях. Быстро оценил взглядом ситуацию: она бледная, дыхание сбилось, глаза испуганные.

— Что случилось? — спокойно спросил он, уже подходя ближе. Ни паники, ни лишнего волнения — только холодная собранность.

— Живот... больно... сильно... — прошептала она, с трудом удерживая себя на сиденье.

Дима молча присел перед ней на одно колено, взял её лицо в ладони. Его голос был ровный, но в глубине взгляда — сдержанная ярость.

— Белла, выйди.

— Дима, может скорую—

— Сейчас же. — его тон был резким, словно сталь.

Белла, не сказав ни слова, быстро покинула комнату.

— Сколько времени боль? Где именно? Дыши, Мадонна, медленно.

Она попыталась, но снова скрючилась от боли.

— Мы едем в клинику. Сейчас же.

Он не растерялся ни на секунду. Уже через минуту она была в его руках, а через три — в машине, под мягким пледом, пока он на полной скорости вёл её к лучшим врачам города. Он молчал, но сжимал руль так, что костяшки пальцев побелели.

Хищник, готовый убить весь мир, если с ней что-то случится.

— Дима, ведь... ещё только восьмой месяц! — Мадонна едва выговорила, прижимая руки к животу.

Он бросил на неё быстрый, холодный взгляд, полный тревоги, которую он не мог позволить себе показать.

— Я знаю. Именно поэтому мы не рискуем ни на секунду. — Его голос был ровный, почти ледяной, но в нём звучал приказ всему миру: не тронуть её.

Машина летела сквозь город, как пуля. Сигналы, пробки — всё было неважно.

— Если с тобой что-то случится… — он резко осёкся, стиснул зубы. — Не будет ни мафии, ни Москвы, ни тех, кто дышит на тебя криво. Я сожгу всё нахрен.

Она посмотрела на него сквозь слёзы и, несмотря на боль, слабо улыбнулась:

— Ты слишком злой, когда боишься.

— Я злой, потому что люблю тебя. А ты — вся моя жизнь.

Он выжал газ. И уже молился, чтобы с ней и с малышкой было всё хорошо.

— Дима… ведь ещё восьмой месяц же, — прошептала она, стараясь дышать ровно, пока боль не отпускала.

Он даже не сразу ответил. Челюсть была сжата, взгляд — вперёд, врезанный в дорогу. На красный он не обращал внимания. Только когда она судорожно вздохнула, он глухо заговорил:

— Если с тобой что-то случится… — он резко осёкся, пальцы сжались на руле, будто хотели его переломить. — Не будет ни мафии, ни Москвы, ни тех, кто дышит на тебя криво. Я сожгу всё нахрен.

Он произнёс это ровно, без надрыва — и именно в этом спокойствии чувствовалась настоящая угроза. Он не играл словами. Он бы и правда устроил конец света, если бы с ней что-то случилось.

Мадонна прижала руку к животу, пытаясь справиться с болью. И в этом аду, полном боли и паники, было одно странное, но крепкое чувство — рядом с ним ей было не так страшно.

В палате было светло и стерильно. Врач, поправив очки, с лёгкой улыбкой сказал:

— Ложные схватки. Такое бывает на вашем сроке. Ничего страшного, но наблюдаться нужно внимательно.

Мадонна кивнула, выдохнув с облегчением. Белла сидела на стуле у кровати, напряжённо скрестив руки. Дима стоял у окна, спиной к ним, будто контролируя себя, чтобы не сорваться. Между ними — лёд. Не просто холод, а настоящая вражда. Каждый взгляд Беллы в его сторону был как укол. А его молчание — как холодная сталь.

— Вы двое, можете хоть на пять минут не быть врагами? — слабо улыбнулась Мадонна, лёжа на подушках.

Белла усмехнулась, не отводя взгляда от Димы:

— Я вообще-то держала тебя за руку, пока кое-кто молча шагал взад-вперёд, как волк.

— Хоть кто-то был собранным в этой комнате, — ответил он, не глядя.

— Собранный? Да ты чуть дверь не выломал, когда нам не открыли сразу!

— Потому что ты, блядь, думала, что это повод для фотосессии, а не срочная ситуация!

Мадонна прикрыла глаза, но улыбка не сходила с лица. Вот такие они — как огонь и лёд, но оба её любят. И именно поэтому, несмотря на ненависть друг к другу, они сели в одну машину и поехали вместе. Потому что речь шла о ней.

Врач с мягкой, почти убаюкивающей интонацией сказал:

— Если хотите, можете лечь в роддом уже сейчас. Так будет спокойнее — каждый ваш шаг под контролем специалистов. И не придётся каждый раз нестись сюда при каждой ложной схватке.

— Нет, спасибо, — спокойно, почти отстранённо ответила Мадонна, глядя на врача.

— Да, давайте, — раздалось одновременно с двух сторон. Белла и Дима переглянулись с холодной искрой в глазах, как два генерала, которым дали общий приказ.

— Нет, спасибо, — повторила она твёрже, но голос дрогнул. Не от страха, а от усталости.

Белла подошла ближе, села на край кровати, взяла её за руку:

— Детка, ну пожалуйста… Давай останешься здесь, хотя бы до родов. Ну правда, я буду спокойнее.

Дима стоял у стены, скрестив руки на груди. Его голос был твёрдым, безапелляционным:

— Рендал, я не разрешаю тебе выбирать. Ты остаёшься. Так безопаснее. Конец разговора.

Мадонна вскинула взгляд, в глазах — ледяная сталь.

— Вы оба… съебитесь из кабинета. Прямо сейчас. Мне нужно подумать. Одна.

Тишина обрушилась на комнату. Белла вспыхнула, Дима хотел возразить, но увидел её взгляд — тяжёлый, как гром. Без слов оба вышли, и только щелчок двери подтвердил: она действительно добилась своего.
Мадонна осталась в тишине. Устало провела рукой по животу и прикрыла глаза, ощущая, как снаружи два мира дерутся за её безопасность.

Спустя десять минут, наполненных тишиной, шорохом стерильных простыней и собственным сердцебиением, Мадонна наконец открыла глаза. Она всё обдумала. Тревога немного отступила, оставив за собой только усталость и непреклонную решимость.

Она медленно встала с кушетки, накинула кардиган и вышла в коридор. Белла с Димой сидели по разные стороны, как стражи — молча и напряжённо. Взгляд Мадонны был спокойным, но твёрдым.

— Я поеду домой, — сказала она, глядя прямо на Диму.

Он прищурился:

— Ты уверена?

— Да. Там мне будет лучше. Я хочу быть в своей постели, среди своих вещей. Хочу чувствовать себя человеком, а не пациентом.

Белла открыла рот, чтобы возразить, но Мадонна подняла руку:

— Без «но». Если что-то случится — мы приедем. Но я хочу домой.

Дима молча кивнул. Он знал — в этом бою она победила.
И даже Белла, хоть и фыркнула недовольно, не стала спорить.
Мадонна почувствовала лёгкость. Дом. Только там она сможет выдохнуть.

— Жаль, что прогулка не удалась, — с легкой грустью сказала Белла, поправляя выбившуюся прядь волос. Они стояли в прихожей, и вечер окутывал окна теплым светом фонарей.

— Ебать у тебя проблема, — буркнул Дима, не поднимая взгляда от телефона, но сжав челюсть так, что даже по взгляду было понятно: он недоволен.

— Белл, — Мадонна мягко коснулась руки подруги, — может, останешься у меня с ночёвкой?

— Нет, — отрезал Дима прежде, чем та успела ответить.

Белла резко повернулась к нему, её итальянская кровь закипала быстро:

— Молчи, педик.

— Белла, — тихо, но серьёзно одёрнула её Мадонна. — Дима, мне правда нужна Белла. Она — моя поддержка. Сейчас особенно.

Мадонна говорила спокойно, но в её голосе звучала та непоколебимая нотка, которую Дима знал слишком хорошо. Та, против которой бессмысленно было идти.

Он вздохнул, отложил телефон и впервые за вечер посмотрел прямо на неё.

— Хорошо. Но только одну ночь.

Белла ехидно улыбнулась и показательно сняла куртку:

— О, как мило. Тогда я устрою тебе ад в твоём же доме.

Мадонна лишь усмехнулась, чувствуя, как напряжение между ними витает в воздухе, как электричество. Но сейчас ей было всё равно. Она знала — рядом подруга, а значит, она справится.