Часть 93
— Стой!
Я хватаю за рукав Грома, который уже собирается подойти к пентаграмме, нарисованной на плитке подвального этажа торгового центра. Так ее, конечно, назвать можно только условно, потому что привычнее. На самом деле, это больше напоминает печать на моем предплечье. По крайне мере, несколько символов повторяются, поэтому я и останавливаю майора и судорожно пытаюсь придумать, как объяснить ему разницу между теми преступлениями и нынешним. Скорее всего, убийцу он тогда все-таки поймал. Здесь что-то другое, попахивает Рубинштейном.
И еще много чем пахнет.
Я стараюсь не смотреть на распластавшееся неподалеку тело и не проводить параллели между ним и уже засохшей краской, которой выведены символы. Цвет. Не краска это.
— Говорил же, не надо было ехать, — сердито бормочет майор и отводит меня в сторону.
Возможно. Полицейские, собравшиеся вокруг, явно того же мнения, в том числе и Дубин.
— Здесь что-то не так, — тихо говорю я.
— Есть парочка предположений, — Игорь указывает в сторону трупа. — Я скажу Дубину, чтобы он отвез тебя домой.
— Нет, не надо. Дело не в… Не в убийстве. Оно не связано с теми, что были до. Здесь замешан Рубинштейн и его шайка.
— И ты так решила, потому что?
Я поворачиваюсь спиной к толпе полицейских и задираю рукав Сережиной толстовки, которую надела сегодня. Гром цепким взглядом осматривает мою печать, затем переводит его на ту, что на полу, вновь возвращается к первой.
— Так, — сквозь зубы цедит он, выдохнув. — Понятно.
— Я думаю, эти психи решили провернуть что-то вроде жертвоприношения.
— Рукав опусти, — говорит майор, оглянувшись. — Стой здесь.
— Не трогай символы, прошу тебя.
Удивительно, но он не спорит, просто кивает и направляется обратно к месту преступления. Я за ним не следую, только тайком фотографирую печать на полу для Тири. Из-за увеличения получается не очень четко, но смысл разглядеть можно. Тут же отсылаю снимок ведьме и жду. Секунд тридцать, до первого матерного сообщения. Не тратя больше букв, она перезванивает и ругается уже так.
— Это глифы из книги Джосет, — резюмирует она, закончив монолог.
— Помню, страница тридцатая примерно. Плюс-минус.
— Тридцать вторая, да. Ее семья пыталась связать магию крови и манипуляции сознанием.
— Последователи Рубинштейна были похожи на зомби. Думаешь, поэтому?
— Возможно. Нужно найти того, кто помогает больному ублюдку и обезвредить. Жди меня на этом месте после закрытия центра. Попробуем отследить его, пока он не вызвал какую-нибудь дрянь из какой-нибудь Нави.
— Предлагаю позвонить Кощею Бессмертному, — бормочу, усмехнувшись.
— Ася, — говорит Тири очень серьезно. — На твоем месте, я бы не смеялась над ним.
Чудно. Тири отключается, а я сую телефон в карман и прихожу к выводу, что подтверждение существования персонажей детских сказок мне совершенно не нужно. Оглянувшись, вижу, что тело уже в пластиковом мешке, и его готовятся погрузить на каталку, чтобы вывезти на улицу. Гром разговаривает с охранниками торгового центра, а Дубин опрашивает еще какого-то мужчину. Прислушавшись, понимаю, что это сантехник, который обнаружил убитую женщину. Ничего подозрительного он не заметил, кроме самого трупа.
Я вновь принимаюсь рассматривать глифы, переплетенные в один неровный круг. Значит, у Рубинштейна есть союзник, который понимает, что делать со знаниями, полученными из книги Джосет. Печально, но Тири так и думала. Не мог один психиатр натворить столько сверхъестественных дел, даже учитывая то, что он больной на всю голову и человеческую жизнь ни во что не ставит. Поневоле задумываюсь, можно ли найти способ окунуть козла во все то дерьмо, что он устроил.
— Что твоя подруга знает? — спрашивает Игорь, подкравшись.
— Блин, майор, не бери грех на душу и топай погромче, — прошу я, картинно схватившись за сердце. Под строгим взглядом поднимаю руки в знак того, что сдаюсь. — Она поищет, кто может быть с этим связан.
— Лучше пусть поищет, как мне доказать, что это дело не связано с предыдущими. Иначе убийцу могут выпустить на свободу.
— Так он же признался!
— Кого это волнует? — устало отзывается Гром. — Пойдем. Подброшу тебя домой и поеду в участок.
Я последний раз смотрю на символы и иду за майором. Можно было не сомневаться, что Рубинштейн не станет сидеть тихо до почтенной старости. Мы ждали от него каких-то действий, но лично я надеялась, что никто не погибнет на сей раз. Конечно, зря. Он ставил эксперименты над беспомощными пациентам, которым должен был помогать, уже одно это доказывает, что этот человек не в своем уме.
Поездка на мотоцикле до башни уже не так увлекательна, потому что все мысли заняты тем, что нам предстоит сделать. Тири написала, что хочет пробраться в торговый центр часа в три ночи, поэтому время еще остается. Я планирую вернуться домой, поговорить с Разумовским, а потом рассказать Олегу о том, что мы должны сделать. Скорее всего, Шура уже вернулся, поэтому отвертеться от вылазки ему не удастся. Волков как-то признался, что несмотря на некоторую схожесть между мной и синеволосым наемником в стремлении попасть в беду, они с Сережей чувствуют себя спокойнее, когда мы влипаем куда-то вдвоем.
— Привет, Марго, — говорю я, заходя в здание.
— Здравствуй, Ася. Рада, что ты вернулась.
— Сергей у себя?
— Да. Он тебя ждет.
Не сомневаюсь. Ладно, покончим с птичьим недовольством сразу. Я решительно нажимаю кнопку нашего этажа и морально готовлюсь. Зря, впрочем. Вся храбрость как-то резко сдувается, стоит мне зайти в офис. Птица восседает за столом, бессовестно закинув на него ноги. При моем появлении даже бровью не ведет, только внимательно рассматривает.
— Привет, — выдаю я и улыбаюсь, подхожу к нему. — Есть кое-какие новости.
— Не сомневаюсь, — прохладно говорит он и ставит ноги на пол.
— Уже слышал про убийство в торговом центре?
— Это не интересно, но да. Гораздо больше меня позабавили твои приключения с Игорем Громом.
— Ага. Теперь мы оба можем похвастаться тем, что уложили его на лопатки.
— Мышка, — произносит Птица и поднимается. Почему-то от его взгляда, наполненного темным, почти обжигающим гневом, хочется отодвинуться. — Что, по-твоему, ты делаешь?
Окей, час назад идея дружеского времяпрепровождения с Игорем Громом не казалась мне настолько плохой, какой видится сейчас. Я отступаю от Птицы, неспешно шагаю к окну. Не смотрю на него. Так становится проще собраться с мыслями и не поддаться чувству вины, которое он пытается мне навесить. Я ничего плохого не сделала. Если моему дражайшему пернатому не нравится майор Гром, это не означает, что и я не могу с ним контактировать. Наше общение сейчас безопасно и никак не касается Чумного Доктора.
Я останавливаюсь возле окна и поворачиваюсь, чтобы начать нормальный разговор, но вздрагиваю и отшатываюсь, прижавшись спиной к стеклу, потому что Птица уже стоит прямо за мной. Вот ведь. Даже не услышала, как он подошел.
— Итак, — обманчиво спокойно говорит, наклонив голову — Я жду ответа.
Все это кажется сейчас очень неправильным, потому что мы ведь уже не в тех отношениях, как раньше.
— Птиц, слушай…
Он обрывает мои объяснения на корню тем, что вдруг подается вперед и чуть ли не со всей силы бьет по стеклу ладонями по обеим сторонам от меня. Я по инерции зажмуриваюсь, хоть и не верю, что Птица может причинить мне вред. Кажется, что-то подобное мы уже проходили и даже не один раз.
— Что. Ты. Делаешь? — четко выделяя каждое слово, рычит он прямо на ухо.
Требуется два вдоха, чтобы прийти в себя. Я упираюсь руками ему в грудь и давлю. Не поддается.
— Отойди, — требую я, глядя прямо в глаза.
Ни объясняться, ни разговаривать мне уже не хочется. Я просто злюсь, потому что он опять ведет себя как злобный придурок, с которым мы познакомились в этом же офисе несколько месяцев назад.
— Отойди, — повторяю и опять толкаю Птицу. — Хватит устраивать цирк. Да что на тебя нашло вдруг? Я не сделала ничего предосудительного.
— Вот как? — зло шепчет он. — Значит, водить тесную дружбу с тем, кто мечтает нас уничтожить, — не подлежит осуждению, хм?
— Гром не мечтает вас уничтожить, Птица.
— Он тебе это сказал?
— Я тебе это говорю.
Пернатый вздрагивает и передергивает плечами, будто как раз сейчас его опять пытаются вышвырнуть из тела. Возможно, именно это и происходит. Сложно понять, потому что когда он сильно нервничает или злится, то реагирует примерно так же и становится похож на своих крылатых «собратьев».
— И когда же ты это поняла, мышка? До того, как так тесно жалась к нему, или после?
— Серьезно? — неверяще уточняю, перестав его отталкивать. — Ты бесишься из-за ревности? Птиц, это просто смешно, я…
— Ты моя! — яростно прерывает он и хватает за плечи, встряхивает. — Моя, слышишь?! Или забыла? Решила предать нас? Я не позволю тебе даже!..
Вот на этот раз терпение лопается. Тело действует само, движения доведены Волковым до автоматизма, поэтому уже через несколько секунд Птица лежит на спине, я же сижу на его бедрах и прижимаю руки к полу. Он и не пытался сопротивляться, явно не ожидая ничего подобного, и сейчас не может сразу скрыть удивления, отразившегося на лице.
— Я не твоя вещь, — мрачно напоминаю, тяжело дыша. — Это раз. Я скорее сдохну, чем предам вас, пора бы понять. Это два. И три.
Я не держу его крепко и не пытаюсь сопротивляться, когда он дергается и переворачивает нас так, чтобы оказаться сверху. Ухмыляется, сверкая своими чертовыми невозможными глазами.
— Три? — напоминает пернатый и наклоняется, проводит языком по моим губам.
Вот только мне не хочется играть, чего он не понимает, до сих пор не способен осознать, когда переступает грань. Я изворачиваюсь и грубо скидываю его с себя. Пернатый не сопротивляется. Я стараюсь не утратить хладнокровия, правда, стараюсь, но то, что он после сказанных слов так легко переключается на кокетливый тон, окончательно добивает все попытки. Это как ударная волна, остановить ее уже невозможно.
— Три, Птица, заключается в том, что ты неблагодарный осел, а не птица. Я защищаю вас с самой первой встречи, защищаю тебя! Я тренируюсь почти каждый день, чтобы делать это и дальше!
Часть моего мозга вопит о том, что сейчас самое время отступить, но все остальное внутри взрывается от злости и обиды, от желания высказать наглому засранцу все, что так долго копилось, все, что вспыхнуло с новой силой из-за его неадекватных слов и действий. И я решаю наконец себе это позволить. Встав на ноги, тыкаю в него пальцем и продолжаю:
— Я убила человека, чтобы личность Чумного Доктора не оказалась снова раскрыта! Я. Убила. Человека! — повторяю именно так, как несколько минут назад говорил он. Сам Птица продолжает сидеть на полу и смотрит на меня, следит за каждым движением и жестом, но по лицу невозможно понять, о чем он думает. — Ради Сережи и ради тебя! Я год назад муху не могла тапком стукнуть! Я столько раз переступала через свои идеалы и через все, что считала правильным, только для того, чтобы смириться с тем, что ты делал и делаешь, принять, потому что я люблю тебя! И что в итоге? Ревность к тому, от кого я вас и защищала? К тому, кого я лично не раз опускала в грязь, чтобы он не добрался до вас?! До тебя!
Я отступаю на шаг и качаю головой, жду, что он наконец перестанет просто сидеть и смотреть, скажет что-нибудь, остановит меня. Но он молчит, поэтому говорю я:
— О, и обвинения в предательстве, разумеется. Вот только я готова была сдохнуть ради тебя! Всем в этой башне известно, что если опять начнется столкновение между тобой и Громом, я тотчас же встану на твою сторону, и не важно, с какой силой мне придется наступить себе на горло для этого. Всем, но не тебе, да? Поэтому знаешь, что? Иди в задницу.
Выпаленная на одном дыхании речь заканчивается, и я просто стою, чувствуя, как к глазам подступают злые слезы. Птица продолжает смотреть на меня пустым нечитаемым взглядом, не проронив ни слова. Попыток как-то приблизиться и дотронуться тоже не делает, за что ему отдельное спасибо. Я разворачиваюсь и выхожу из офиса, хоть изначально собиралась переодеться. Спросив у Марго, где Олег, еду на этаж наемников. Волкова она предупредила, и он встречает меня почти у лифта. За одно мгновение понимает, что я немного не в порядке.
— Что он сделал? — тихо, но очень угрожающе спрашивает Олег и жмет на панель лифта, чтобы тот не уехал. — Я этому уроду…
Выхожу и сталкиваю его руку с кнопки. Жест получается грубее, чем хотелось бы, потому что:
— Уймись, — резко говорю, когда двери закрываются. — Ваши распри уже в печенках сидят. Птица — часть твоего лучшего друга, и он никуда не денется. Смирись с этим и живи дальше, хватит на него давить, фыркать и смотреть презрительно. Если думаешь, что Сереже хорошо живется с мыслью о том, что ты не в состоянии принять его вторую сторону, то подумай еще раз.
Волков снова оглядывает меня с ног до головы. Он кажется скорее растерянным, а не разозленным тем, что я накинулась на него с порога. Неправильно, понимаю. Олег сейчас ничего не сделал, чтобы получить в лицо такую гневную отповедь, но меня уже так достало видеть боль на Сережином лице каждый раз, когда Волков высказывается о Птице.
— Вы оба вечно лезете в драку друг с другом, совершенно не думая о том, каково Сереже от ваших распрей. У него и без вас достаточно поводов для беспокойства, так нет, вы еще и сверху добавляете! — Я всплескиваю руками, потом стучу костяшками по стене и раздраженно напоминаю: — Мы все тут на одном корабле, так что хватит дергать штурвал в разные стороны! Если бы можно было вас с Птицей без ущерба для Разумовского запереть в одной комнате, чтобы вы наконец вдоволь набили друг другу морды и решили все свои дрязги, я бы уже это сделала!
— Ладно, — медленно произносит Олег, отступая в сторону. — Я понял. Принял. Пока ты не перешла к набиванию моей морды, можно еще раз спросить, что произошло?
Я несколько секунд продолжаю буравить его пристальным взглядом, потом прислоняюсь к стене и пересказываю план Тири. Уже нормальным голосом и с подобающей вежливостью прошу о помощи. Если ведьма сможет отследить того, кто помогает Рубинштейну, то мы решим как минимум одну проблему из очень длинного списка.
Как раз на середине рассказа из-за поворота выруливает Шура и тут же останавливается как вкопанный, ошарашенно глядя на меня. Я игнорирую это и зову его присоединиться. Тот оторопело соглашается, даже не уточняет, что нужно делать. Для него повторяю историю отдельно. Волков отправляется готовиться и темы Птицы больше никак не касается.
— Ты м-м-м… — Шура растерянно мычит и чешет затылок. — Так пойдешь?
Вообще-то, изначально я собиралась принять душ и переодеться после поездки на мотоцикле, но ссора немного поломала мои планы. На мне обычные джинсы и футболка с толстовкой, рубашку я забыла еще на ринге. Вроде все без грязи. Ничего криминального, просто хотелось освежиться, дорожную пыль никто не отменял. Возвращаться в офис совсем нет желания, я еще не отошла от первичного бешенства. Можно спуститься в студию, но там нет запасной одежды. Черт.
— Почапали, мать, — говорит наемник, махнув рукой.
Олег сказал, что будет готов минут через сорок, так что делать мне все равно нечего, и я молча иду за Шурой. Вопреки ожиданиям, он ведет меня не в комнату отдыха, где обычно собираются наемники, которые предпочли поселиться в башне, а к себе. Спальни на этом этаже мы делали в спешке из кабинетов, а потом постепенно дорабатывали, потому что Сережа решил, что наши люди не должны испытывать неудобства. Здесь все-таки не казарма.
Шура открывает дверь и пропускает меня вперед, в свой творческий бардак, как он его называет. Мне даже хочется напомнить ему про то, что у него тут есть шкафы для хранения одежды, но я сдерживаюсь. В конце концов, у нас с Сережей тоже не образцовый порядок, особенно во время дедлайнов. Я лишь, спросив разрешения, застилаю кровать покрывалом с космическим принтом, чтобы можно было сесть. Кресло завалено шмотками. Сам наемник принимается рыться в шкафу, пока я рассматриваю комнату. Для меня не секрет, что тема космоса его очень интересует, поэтому многочисленные плакаты и модельки планет завораживают, но не удивляют. Как и плюшевый енот Ракета из «Стражей галактики», который валяется на подушках.
— Держи.
Шура сует мне сложенное полотенце и указывает в сторону двери в ванную.
— Топай пока, я схожу за твоими вещами, — говорит он и направляется в коридор.
— Подожди, ты…
— Давай, давай, — отмахивается наемник и покидает комнату.
Я еще некоторое время остаюсь на месте, а потом действительно иду в ванную. В зеркале вижу собственную физиономию с покрасневшими припухшими глазами, приглаживаю растрепанные волосы. Ну да, после практически драки и ссоры только в кино можно остаться с идеальной укладкой. Решив не думать пока об этом, раздеваюсь и лезу в душевую кабину. Минут через пятнадцать в дверь раздается стук и Шура сообщает, что сейчас зайдет с закрытыми глазами и положит одежду на раковину.
— У вас пусто там, — говорит он, когда я захожу в спальню.
Понятно. Свалил. Значит, Сережи с ним все-таки нет.
Шура протягивает мне расческу. Поблагодарив, сажусь на кровать и принимаюсь за волосы. Пока распутываю прядь, зову Марго и записываю для Разумовского сообщение о том, что мы отправляемся помогать Тири. В конце добавляю, что все хорошо, и я люблю его, дабы моего гения не парализовало от страха, когда он узнает, что произошло между мной и Птицей. Еще подумает, что я и с ним поссорилась.
— Странно, наверно, — бормочет Шура.
— Что именно?
— Ну, то, что их двое, — неуверенно отвечает наемник.
— Не очень, я привыкла.
Марго оповещает нас о том, что Олег ждет у лифта, и мы дружненько идем к нему. Уже в машине еще раз обсуждаем план, который прост как три копейки. Пробираемся внутрь, охраняем Тири, пока та шаманит, и так же тихо ретируемся. Я стучу пальцами по рулю и все-таки не удерживаюсь от вопроса о том, как именно мы зайдем в центр. Волков говорит, что все продумал. Через один из пожарных выходов можно просочиться так, что ни одна камера не заметит. Там и до входа в подвал недалеко. Возразить нечего, поэтому завожу машину, чтобы поехать за Тири.
— Ну здравствуй, — томно протягивает она, едва обнаружив на заднем сиденье Шуру.
Тот кашляет, ерзает и бормочет ответное приветствие. Помня его заслуги, я молчу и не комментирую, а хочется.
Парковаться возле центра было бы глупо, поэтому останавливаемся во дворе неподалеку и тащимся дальше пешком. Олег поглядывает на меня, но никаких вопросов не задает, видимо, еще не переварил предыдущий выпад в свою сторону. В голову закрадывается желание извиниться. Я даю ему пинка, потому что права. Только уже почти у самого центра прошу прощения за то, что так резко и внезапно кинулась на него.
— Могло быть и хуже, — говорит Олег, усмехнувшись. — Я понял, что ты имела в виду, не волнуйся.
Хотелось бы верить. То, что случилось между мной и Птицей, обсуждать не могу, да и неправильно это, поэтому весь оставшийся путь молчу. Болтать во время взлома с проникновением как-то не тянет. Тянет паниковать от каждого шороха, что я и делаю внутренне. Нет, я доверяю Шуре с Олегом, но все равно не могу не прислушиваться. Вдруг сработает отключенная сигнализация? Заметит охрана? Попадемся на камеры? Да что угодно. Не успокаиваюсь даже тогда, когда мы оказываемся уже в подвале.
— Не дрейфь, — глубокомысленно советует Шура. — Все пучком.
— Мы сторожим ведьму, которая творит колдовской ритуал над остатками другого колдовского ритуала, чтобы найти колдовскую мразь, которая нам гадит. Колдовством. Что у тебя там пучком, а?
— Если смотреть с этой стороны, то как-то стремно, — задумчиво соглашается он.
Чтобы отвлечься, проверяю телефон. Сообщений нет ни от Сережи, ни от Птицы. Наверно, к лучшему. Привалившись к стене, закрываю глаза и жду, когда Тири закончит. Из центра мы выходим тем же путем, что и вошли. Как можно скорее отвозим ведьму обратно в магазин, чтобы она смогла приступить к работе. Шура вызывается помочь с чем-нибудь, а я и Волков едем домой. Уже на подземной парковке на мобильник приходит сообщение от Сережи, и я тут же прошу Марго предупредить его о моем возвращении. Что толку переписываться? И все равно отвечаю еще и в мессенджере. Ну просто на всякий случай.
— Я подумаю о твоих словах, — говорит Волков перед тем, как выйти из лифта.
— Подумай, — тихо отзываюсь. — Ему правда больно от этого, Олег.
С Разумовским мы сталкиваемся почти в дверях. Точнее, его лоб едва не сталкивается с дверью, ведь он решил, что ждать меня у лифта будет лучше как раз в тот момент, когда я взялась за ручку.
— Ася, — с облегчением выдыхает он и шагает ко мне, но тут же останавливается в нерешительности. Потупив взгляд, спрашивает: — Можно?
— Конечно, — удивленно говорю и сама протягиваю руки, чтобы уже в следующее мгновение оказаться в его объятиях, крепких, почти панических. Сжав в ответ, чувствую, как он дергается, и глажу по спине. Повторяю то, что записала с помощью Марго: — Все хорошо, солнышко. Между нами все хорошо.
— Прости, — шепчет Разумовский и, отстранившись немного, касается лбом моего, закрывает глаза. — Прости, пожалуйста, любимая, он не имел права, это…
— Сережа, — говорю я, коснувшись его щеки. — Ты не должен извиняться за него.
— Должен, — возражает он, только сильнее зажмурившись.
— Нет. Сам справится. Родной, посмотри на меня.
Он послушно открывает глаза, до сих пор испуганные.
— Пойдем на диван? — предлагаю, улыбнувшись. — Волков вчера совсем загонял, все мышцы болят.
Я выпутываюсь из Сережиных рук и веду его за собой. Дождавшись, пока он сядет, сама устраиваюсь у него на коленях, вновь жмусь к теплому телу. Не дав опять начать извиняться, утягиваю в нежный поцелуй, всеми действиями пытаюсь дать понять, что все нормально, размолвка с пернатой бестией Сережи не коснется. Мы с Птицей сами все уладим, не о чем переживать.
— Люблю тебя, — говорю с последним касанием губ.
Убрав с бледного лица волосы, ласково провожу по щекам, целую в кончик носа и обнимаю крепче. Заметив, что правое плечо снова нервно дергается, глажу его, легко сжимая. Сейчас Сережа кажется таким напряженным, под пальцами будто камень, а не живая плоть. Я опять целую его, на сей раз настойчивее, чтобы поскорее отвлечь от происходящего в гениальной, но местами такой дурной голове, не дать панике завладеть им. Осторожно прикусив нижнюю губу, касаюсь языком. Сережа пользуется предложением и углубляет поцелуй, прижимает к себе сильнее.
— Мы вместе, — чуть слышно произносит он, с явным усилием отодвинувшись.
— Конечно, вместе, — киваю я и теперь просто его обнимаю.
Как же по-дурацки все вышло. Думая об этом, пристраиваю голову на Сережином плече и вздыхаю. На сей раз позволяю расслабиться и себе, впитывая кожей близость любимого человека. Перед глазами очень ясно встает картина, как я сбиваю этого самого человека с ног. Спохватившись, разрываю объятия и судорожно пытаюсь задрать на нем футболку.
— Ася? — удивленно зовет Сережа.
Я внимательно осматриваю грудь и живот, затем привстаю и собираюсь слезть, чтобы проверить спину. Разумовский удерживает меня за бедра и просит успокоиться. Все равно изгибаюсь и проверяю, нет ли синяков на коже.
— Ася, — твердо повторяет Сережа, когда я возвращаюсь в прежнее положение. — Он заслужил.
— Ты — нет.
— Все нормально, — заверяет Разумовский.
Так нормально, что аж скулы сводит от нормальности. Но я перестаю дергаться и решаю потом проверить спину, когда он заснет. А после надо будет поговорить с Птицей. Кстати, о птичках. Не совсем, точнее.
— Сереж, что ты думаешь о его словах? — спрашиваю я, вернувшись на его плечо. — Точнее, о смысле. Про Грома. Тебя наши с ним взаимоотношения тоже задевают?
Разумовский отвечает не сразу, думает, поглаживая меня по спине под футболкой.
— Не совсем верное слово, — наконец говорит он. Повернувшись, целует в лоб. — Не задевают. Я… Я, конечно, пытаюсь слушать здравый смысл, но все равно иногда думаю, что контраст между Игорем и мной огромен и уж точно заметен. Знаешь, честный, благородный полицейский, герой без проблем с головой и…
— И гениальный программист, добрый, заботливый, внимательный, понимающий, не менее благородный и честный и такой любимый, что невозможно описать словами, потому что их просто не хватит, — продолжаю я, чувствуя, как его губы, касающиеся моего лба, растягиваются в улыбке.
— И я, — заканчивает он так, как собирался. — Твой вариант мне, конечно, нравится больше. Я ревную, да, но не собираюсь поддаваться этому чувству и пытаться ограничивать тебя в общении с кем-либо и Птице не позволю.
— Я могу…
— Потому что я тебе доверяю, — с нажимом прерывает Сережа. — Полностью. Безоговорочно. Птица тоже это поймет, ему нужно время. А тебе нужно поспать.
— Ты такое солнышко, — с придыханием сообщаю, взяв его лицо в ладони. — Просто нереальное солнышко.
Разумовский снова улыбается и тянется за поцелуем. Чуть коснувшись губ, говорит:
— В любом случае, тому, кто попытается тебя увести у нас, не жить.
И снова припадает к губам. Я лишь протестующе мычу его имя сквозь поцелуй, поздновато осознав смысл сказанного.