Часть 91
Я останавливаюсь посреди комнаты с кисточкой в одной руке и палитрой в другой, смотрю вниз. Нынешняя картина слишком большая для мольберта, поэтому приходится работать на полу. Переливы цвета с этого ракурса мне нравятся, поэтому делаю несколько шагов вправо и вновь приглядываюсь. Да, просто отлично. Опустившись на колени, пристраиваю палитру рядом на целлофане и окунаю кисть в краски. Работа идет легко, я почти не прерываюсь в процессе. Стыдно признаться, но даже карандашного наброска не делала, пишу по живому, если так можно выразиться. Ощущение, будто мое вдохновение обрушилось сверху за все те дни, когда из-за влияния печати я не могла найти в себе силы рисовать.
Уйдя в работу с головой, даже не сразу понимаю, что в студию кто-то заходит. Кто-то о своем присутствии сообщать тоже не спешит и бессовестно наблюдает, как я ползаю на коленях вокруг холста. Осознание приходит тогда, когда при очередном повороте натыкаюсь взглядом на носки белых кроссовок, обладатель которых сдвинул целлофан, дабы не запачкать обувь краской. Я выпрямляюсь и поднимаю голову, встречаясь с хитрющими желтыми глазами. Сдув выбившуюся из хвоста прядь со лба, деловито интересуюсь:
— Шпионим?
— Наслаждаюсь видом, — сообщает Птица, ухмыляясь.
— Картина не готова, наслаждаться пока особо нечем.
— Кто сказал, что я имел в виду картину?
Не выдержав откровенно притворного удивления на его лице, я сгибаюсь пополам от хохота, настолько комичной мне кажется сценка. Бархатный и искренний смех Птицы прокатывается волной по позвоночнику и растекается по телу вместе с кровью. Счастье. Вот, что за чувство отражается в желтых глазах, когда я вновь смотрю вверх. Вроде бы обычное дело, но после тревог, вызванных печатью, кажется таким новым и удивительным. Как и многое другое. Я протягиваю руки, а Птица берет меня за запястья и помогает встать, придерживает, чтобы целлофан не поехал под босыми ступнями. В который раз удивляюсь, сколько всего сочетается в этом невозможном создании, и привстаю на носочки, чтобы поцеловать его.
— Закончили с делами? — спрашиваю, отстранившись.
— На сегодня, — отвечает пернатый, нехотя позволяя выпутаться из его цепких объятий. — Сделали самое главное.
Я кладу палитру на стол и сую кисть в банку с водой. По пути в ванную уточняю:
— Самое главное?
— Развлеклись немного.
Вот тут стоило бы напрячься, но у меня сейчас такое хорошее настроение, что шансы его испортить я решаю отложить на потом. Включив воду и настроив температуру, подставляю под прохладную струю испачканные руки. В раковину стекает сначала синяя часть картины, потом черная и белая, в итоге все цвета смешиваются. На талию ложатся теплые ладони, а в плечо упирается подбородок. Глянув в зеркало напротив, улыбаюсь рыжему отражению. Отражение в ответ трется носом о шею, щекочет кожу дыханием.
— У Стрелкова будет очень много работы в ближайшие… — Птица выпрямляется и делает вид, что задумался. — Лет сто, пожалуй.
— Отличные у вас развлечения, — бормочу я, оттирая оставшуюся краску жидким мылом.
— Надо было его посадить, — недовольно замечает пернатый. — Если бы вы не были такими мягкотелыми, он бы вообще больше никогда нам не помешал.
— Птиц, ну Стрелков, конечно, мудак, но ничего криминального за ним нет. Нельзя просто так людей в тюрьму сажать.
— Есть способ еще проще, но…
— Птица, — прерываю его полет фантазии и укоризненно смотрю в зеркало. — Давай забудем о Стрелкове, а?
— Пока что, — соглашается он, прижимаясь грудью к моей спине.
Уже неплохо.
Я разворачиваюсь в его руках, но отходить совсем не тороплюсь. Слишком хорошо рядом, вот так вот просто стоять и не думать о том, что кто-то из нас скоро отправится на тот свет. Тири, конечно, предупреждала, что последствия найденного нами способа зациклить печать могут нас еще догнать и догонят, скорее всего. Мы и сами это понимаем, не маленькие. И все же приятно сознавать, что дамоклов меч немного сдвинулся в сторону, а не вниз. Я перебираю пальцами по воротнику черной рубашки своего чуда в перьях и жмусь к нему теснее.
— Что за противные мысли крутятся в твоей голове, мышка? — тихо спрашивает Птица,
— Просто радуюсь, что ты рядом, — в тон ему отвечаю, сжимая мягкую ткань. Немного отстранившись, поднимаю голову. — Можно вопрос?
— Удиви меня.
— Тебе вряд ли понравится. Помнишь тот вечер, который вы с моим братом посвятили распитию настойки дядь Жени?
— Смутно, — закатывает глаза пернатый.
— Еще бы. Но суть не в этом, а в тех словах, что ты говорил утром…
— Душа моя, сегодня отличный день, — не дает закончить Птица и мягко, но решительно отодвигается. — Не порть его своим стремлением докопаться до того, чего нет.
— Но ты говорил, что есть.
— Соврал.
Птица направляется к двери с явным намерением оборвать диалог прямо сейчас. Вот только я не согласна, поэтому следую за ним.
— Ты мне не врешь, — напоминаю, вцепившись в его рукав.
— Душа моя, — уже совсем не ласково цедит он, обернувшись. — Оставь меня в покое.
— Птиц, пожалуйста, давай обсудим это, я не хочу, чтобы между нами были недомолвки или недопонимание, я…
— Оставь меня в покое, — зло повторяет он, резко дернув рукой.
Я разжимаю пальцы, не в силах удержать ткань из-за такого резкого движения. Внутри все просто вопит от желания затеять разборки прямо сейчас, а лучше ссору, потому что не так уж часто я прошу его говорить со мной так. Мы делаем крошечные шаги к тому, чтобы озвучивать, что гложет эту заразу желтоглазую, но до Сережиного успеха далеко. Я и не давлю особо, понимаю, что для Птицы подобного рода вещи гораздо сложнее. Стараюсь больше угадывать, подмечаю детали, жесты, взгляды. Сейчас? Нет. Не в этом вопросе. В нашем треугольнике не должно быть ничего такого, иначе он распадется. Если кто-то из нас будет чувствовать себя неуютно, считать, что его любят меньше, то рано или поздно все рванет.
— Ладно, — спокойно говорю и прохожу мимо застывшего Птицы.
Заставить себя отступить стоит просто неимоверных усилий, но я сжимаю волю кулак. Не сейчас. Настрой поломан. Возможно, я была слишком настойчива или недостаточно деликатна. Возможно, пернатый все еще не может переступить через свою гордость, ведь он совсем не собирался признаваться в том, что его до сих пор гложет ревность. Не стану я выяснять, кто виноват, лучше позже обдумаю, что делать.
— Мне нужно съездить к майору по поводу тех ритуальных убийств, — сообщаю и прошу Марго закрыть жалюзи в студии, чтобы избежать лишнего попадания солнечного света на картину. — Сережа вчера отправил Дубину все, что удалось найти, но потом нашел еще. Я хочу помочь.
— Неужто полиция не справится без девчонки с красками? — насмешливо интересуется Птица, вернув на лицо обычное выражение.
— Зарабатываю лишние балы, чтобы Гром заходил в нашу дверь хотя бы не с ноги. Вернусь вечером.
Я открываю дверь и оборачиваюсь. Птица рассматривает новую картину в свете искусственных ламп. Уходить пока явно не собирается. Мне лично хочется хлопнуть дверью. Специально.
— Сдаюсь тебе, сердце мое, — произносит он, не отрывая взгляда от полотна.
www.barutkemer.com
— Люблю тебя, Птиц, — говорю и отхожу от двери.
Не в коридор, а к нему. Пернатый отрывает взгляд от картины и смотрит на меня. Я останавливаюсь, и даже пискнуть не успеваю, как он притягивает к себе и впечатывается в губы поцелуем. На сей раз нежности в нем с наперсток, зато жажды хоть отбавляй. Я обнимаю его за шею, отвечаю, послушно открываю рот навстречу касанию горячего языка. От таких ласк подрагивают колени, а внутри скребется желание послать все к черту и никуда не идти.
— Сильно люблю, — выдыхаю, закрыв глаза. — Очень.
— Покажешь, как именно? — жарко шепчет он, приподнимая края моей футболки.
— Обязательно, — киваю и делаю шаг назад под разочарованный вздох. — Вечером.
— Наемника возьми, — раздраженно говорит Птица и первым идет к двери. — Должна же быть хоть какая-то польза от этих дилетантов.
Вечером точно отыграется. Так даже интереснее. Усмехнувшись, я тоже выхожу в коридор.
***
Радость на лице Игоря Грома от встречи со мной может соперничать только с какой-нибудь устрашающей маской Вуду. Особенно после той истории с Пчелкиной. Продолжения все это на данный момент так и не получило, я же лелею надежду на то, что майор последовал моему совету и просто поговорил со своей девушкой. Ведь так же бывает, да? Два врослых человека садятся и обсуждают свои проблемы и переживания. Ничего сложного.
— Что мы здесь забыли? — сурово спрашивает Гром, переводя взгляд с меня на Шуру и обратно.
— Сережа нашел кое-какую информацию в дополнение к той, что отправлял.
— И ты решила устроить стрелку на предыдущем месте преступления?
— Иначе ты бы меня отказался брать с собой, — заявляю, отдавая Дубину распечатки фотографий.
Вообще, все не так плохо, как может показаться на первый взгляд. Я не совсем сумасшедшая и встречу назначила не в заброшенной стройке, которая и была местом преступления, а неподалеку. Причина верна, Гром бы просто прокатил меня с этим расследованием, я же хотела присутствовать. Заодно поболтать с майором. Здесь трубку не повесишь.
— Интересно, — бормочет Дубин, перебирая фотографии. — Игорь, смотри, это кадры с камеры неподалеку. Вот здесь, опять фигура в черной толстовке с капюшоном.
— Что он там копает? — хмурится Гром.
— Почему бы не выяснить? — предлагаю я, уже доставая из багажника две лопаты.
Шура горестно вздыхает. Гром, похоже, даже не удивлен. Молча забирает у меня орудие труда и направляется в обход стройки. Дубин берет вторую лопату, и мы с ним идем следом. Наемник замыкает процессию. Убедившись, что Игорь отошел достаточно далеко, шепотом спрашиваю у Димы:
— Как он?
— Рычит на всех, — отвечает полицейский, опасливо поглядывая вперед. — Вчера задержание проводили. Ты бы видела… Он даже во время дела Чумного Доктора так не злился.
— Значит, не поговорили, — делаю неутешительный вывод я.
— Вряд ли поговорят. Пока Юля сама не начнет разговор, он не станет ничего спрашивать.
Я с невинным видом машу рукой обернувшемуся Грому. Да уж, двадцать раз уже пожалеть успела о том, что тогда привезла его в редакцию. С другой стороны, Пчелкина тоже хороша. Зачем так делать? Поговорите или расстаньтесь. Я, конечно, вперед забегаю. Может, дело совсем в другом, но этого не узнать, потому что телепатией никто из нас не обладает.
— Здесь, — бросает Игорь, сверяясь с фотографией.
Он с остервенением втыкает лопату в примятую землю и начинает копать. Дубин присоединяется, мы с Шурой ждем. Черт его знает, что тут закопал этот маньяк. Надеюсь только, что не отрубленную голову или что похлеще.
Хотя, что может быть хлеще отрубленной головы? Пожалуй, много чего, лучше не представлять даже. Я перевожу взгляд на Шуру. Тот со скучающим видом стоит возле полудохлого дерева, рассматривает нож, который вытащил откуда-то из-под куртки. В очередной раз задаюсь вопросом, насколько велик его арсенал под одеждой. Олег вечно сетует, что я наряжаюсь во все неудобное, никакое оружие не спрятать. На мои возражения про то, что можно ведь и в рюкзак положить или в сумку, предложил представить, как потенциальный киллер будет сердито ждать, глядя на мои ковыряния в торбе. Так себе, согласна. Консенсус все еще не найден, а Волков продолжает распихивать оружие по дому и транспортным средствам.
— Что-то есть, — говорит Гром и вытирает ладонью пот со лба.
Копать пришлось не глубоко, но долго, ведь мы не знали точного места. Поэтому граждане полицейские вырыли несколько вполне приличных грядок. Жаль, сажать туда нечего. В последней обнаруживается грязный сверток, весь в бурых пятнах. Я собираюсь шагнуть вперед, но Шура проворно заступает дорогу.
— Ты на месте постой, — просит он, оттесняя меня назад. — Подумай о ближнем.
— Чего?
— Того. Майор, что там?
— Краска, — вместо Грома отвечает Дубин.
Наемник несколько секунд переваривает услышанное, потом отступает и дает пройти. Игорь как раз натягивает перчатки, чтобы сложить испачканные баллончики в пакеты, приготовленные Дубиным. Понятно, вот чем тот идиот рисовал свои пентаграммки. Будет очень мило с его стороны отпечатки оставить.
— Заройте все, как было, — советует Шура, без особого интереса наблюдая за манипуляциями полицейских. — Подкараулим.
— А если не вернется? — спрашиваю я.
Гром трясет последним пакетом.
— Несколько еще полные, — говорит он и отдает его Дубину. — Подождем.
— Он ведь может и не вернуться сегодня, — напоминаю, глянув в сторону горизонта. Солнце почти село. — Зря проторчим тут.
— О тебе речи вообще нет, — жестко обрывает мое нытье майор.
Я многозначительно смотрю на Шуру. Наемник фыркает и указывает в сторону стройки.
— Там сядем. Оттуда видно все.
— Пойдем, — соглашаюсь и иду за ним.
Гром за нашим уходом следит нечитаемым взглядом. Даже хочется извиниться перед майором за то, что представляю собой такую занозу в заднице. У самой дома есть подобный экземпляр.
Шура цепляется за торчащую из стены арматуру, подтягивается и уже через пару секунд оказывается на парапете, после чего помогает влезть мне. Кажется, когда-то здесь планировали торговый центр или нечто вроде того, но все обломалось, потому что застройщики не поделили что-то с городскими властями или наоборот. Не помню уже. Место не особенно ходовое, да еще и нелады с вышестоящими чинами, — все это так себе реклама, никто не хочет выкупать землю под свои нужды. Город тоже не спешит облагораживать эту сторону, сейчас идет активная застройка более перспективных районов. Вот и стоит тут уже полуразрушенное здание, являя собой просто мечту маньяка. Он им и воспользовался недавно.
Не учел только того, что в той стороне, где закапывал свои краски, неподалеку есть камера видеонаблюдения. Староватая, конечно, снимает нечетко и урывками, но Сережа расстарался, и у нас есть пара снимков, а теперь и улики.
— Сюда давай, — Шура указывает в сторону большого бетонного блока, обломанного с одной стороны. — Садись. Я возле окна покараулю.
Мимо него проходит мрачный майор Гром и занимает место возле другого пустого проема. Наемник становится так, чтобы не поворачиваться к майору спиной. Я пишу сообщение Разумовскому с докладом о том, что у нас все отлично, но к ужину меня не будет. Хочется верить, что у них с Птицей полно дел. Зевнув, выключаю звук на мобильнике и усаживаюсь на остатки бетонного блока.
www.barutkemer.com
***
Тишину нарушает странный стук, который заставляет нас троих встрепенуться и прислушаться. К этому моменту мы успели порядком задолбаться торчать тут без дела. Пользуясь теплотой сегодняшнего вечера, я улеглась на блок прямо спиной и копалась в телефоне, Шура ковырял ножом ноготь, майор Гром являл собой образец собранности и играл в змейку на своем допотопном мобильнике. В сторону маньяковской нычки мы периодически посматривали, отлично понимая, что разрыть землю за две секунды не удастся.
Но беда пришла с другой стороны, вовсе не снаружи. Кто-то крадется внутри недостроя. Первые два раза мы обмениваемся взглядами и приходим к тихому выводу, что здание просто потихоньку само разваливается. Однако звуки повторяются, все больше напоминая аккуратные шаги по бетонной крошке, которая тут везде. Я выключаю телефон и приподнимаюсь на локтях. Гром и Шура почти беззвучно скользят в направлении шума. Не рискую повторять и просто замираю на своем лежбище. Звуки совсем близко. Вот сейчас…
Из-за поворота, куда как раз зашли полицейский и наемник, раздается ругань и женский вскрик. Я скатываюсь со своего места и бегу в ту сторону, но уже на половине пути сбавляю шаг, потому что слышу, кто именно сейчас наезжает друг на друга. Выглянув, обнаруживаю Пчелкину, всю в черном и с фонариком. Она как раз весьма громко ссорится с Игорем. Шура, скривившись, уходит дальше караулить, а я надеюсь, что маньяк не явится прямо сейчас. Разборки двух голубков можно услышать даже снаружи.
— Я тоже веду это расследование! — яростно вклинивается Пчелкина в монолог Грома о бесшабашности. — Ты не можешь запрещать мне!
— Я не запрещал тебе ничего, я просил соблюдать осторожность!
— Я осторожна!
— Ты потащилась одна на заброшенную стройку, где твоя осторожность?!
— Было бы проще, если бы ты делился со мной сведениями!
— Это служебное расследование! Я не могу тебе раскрывать детали. Или напомнить, как ты сперла у меня сведения о Чумном Докторе тогда?
— Ты опять?!
Я опускаю голову и на пальцах считаю дни. Закончив, выразительно кашляю. Пташки замолкают, вся агрессия теперь устремлена на меня.
— Ты бродишь здесь с девушкой Разумовского и еще в чем-то меня упрекаешь? — холодно осведомляется журналистка.
— Случайность, — цедит майор.
— Частые случайности. Поздравляю, Ася, ты видишь его чаще, чем я.
— Юля!..
— Стоп-стоп-стоп, — прошу я, взмахнув руками. — Избавьте меня от кризиса длительных отношений и флешбэков. Игорь, уймись, твоя женщина заткнет за пояс любого вашего мента, если оказалась здесь без подсказок. Юлия, двадцать шестого ты ведь тоже занималась этим расследованием, так?
Пчелкина растерянно смотрит на меня, но подтверждает.
— Дело раскрыто, с тебя шоколадка, — сообщаю майору. — Банку потом заберешь.
— Банку? — журналистка переводит взгляд на Грома.
— Совет да любовь, — желаю я и отчаливаю обратно к Шуре.
Ссоры больше не слышно, только негромкий разговор. Вернувшись на свой бетонный блок, уже не могу различить слов, да мне оно и не надо. Люди взрослые, разберутся. Не разберутся сейчас — не судьба. Гром и Пчелкина присоединяются к нам спустя минут десять, оба живы и не особо злы. Уже хорошо. Хочется кинуть в майора камешек с воплем о том, что достаточно было просто спросить, а не ходить грозовой тучей неделю, оправдывая свою фамилию. Учитесь, блин, уже разговаривать.
— Я не даю интервью по поводу Разумовского, — сразу предупреждаю, как только Юля садится рядом.
— А по поводу очень большого интереса к детскому дому «Радуга»? — деловито уточняет она. Я выпрямляюсь, готовая извиняться. — Мне совсем не нравится помогать Разумовскому, Ася, но речь идет о детях, и никаким личным счетам здесь не место. У меня есть кое-какие сведения, я вышлю их тебе на почту, если согласишься работать вместе.
— На каких условиях?
— Я сделаю репортаж об этом. Не о Разумовском, — добавляет она, видимо, заметив тень на моем лице. — О посягательстве на детский дом. Уговор такой: все найденные материалы будут общими.
— Если это не повредит Сереже, — произношу я.
— Хорошо.
— Тогда договорились. Репортаж будет очень кстати.
Я хочу добавить слова благодарности, но Игорь обрывает все намерения одним жестом. Они с Шурой смотрят в окно, словно коршуны, почуявшие добычу.
— Есть, — шепчет Гром и одним махом перепрыгивает через подоконник.
Мы и слова сказать не успеваем, как Шура следует за ним.
— Два дебила — это сила, — зло шепчу, вспомнив детскую поговорку.
Вскочив с места, смотрю вниз. Такой трюк мне по силам, зато Пчелкин вряд ли не расшибется. Поскольку у нас временный мир, рисковать не хочу, и указываю другую дорогу, менее травмоопасную. Когда мы добираемся до места раскопок, Гром уже стоит коленом на спине какого-то орущего мужчины в черной толстовке и застегивает на вывернутых руках наручники. Шура поднимает с земли окровавленный тонкий нож.
— Скользящий, — сообщает он на немой вопрос у меня в глазах. — Он убегать начал, я и бросил. Там царапина, а он в истерику.
Заметив, что Юля достала телефон, я дергаю наемника за рукав, и вместе мы отходим. Пчелкина снимает остаточный процесс задержания, даже умудряется взять у подозреваемого коротенькое интервью из двух вопросов. Ответы состоят в основном из мата, но тоже сойдет. Мужик верещит, что невиновен, и ничего не докажут. Гром сообщает об отпечатках на баллончиках с краской. Преступник замирает, а потом начинает выть и вращать глазами, явно кося под душевнобольного на камеру. Получает пинок по ребрам и затихает. Игорь вызывает своих.
Я еще раз обговариваю с Пчелкиной ситуацию с приютом, а потом вместе с Шурой ретируюсь. Находиться рядом к приезду полиции не хочется, только новые слухи по участку поплывут. Да и домой пора, не то Птица терпение потеряет и явится. Уже в машине, проезжая мимо, наблюдаю чудную картину: поцелуй майора и журналистки на фоне задержанного маньяка. Блеск.
— Я бы сказал, что они милашки, если б Гром не мечтал кинуть нас всех на нары, — бормочет Шура, убирая нож куда-то под куртку.
Да что там под этой курткой?! Портал в оружейную?!
— Совместная погоня сближает, — говорю я, выглядывая из окна, чтобы не наехать на какую-нибудь арматуру. Не видно ни зги. — Лучше пусть занимается личной жизнью, а не нами.
— Согласен.
Выехав на дорогу, закрываю окно. Хоть мы пока и не знаем наверняка, пойман ли нужный человек, но на душе легко и радостно. Мне бы не хотелось, чтобы Гром и Пчелкина расходились, и вовсе не из-за того, что майор будет лютовать сильнее в нашу чумную сторону. Просто Игорь любит Юлю, видно же. Он хороший и не заслуживает того, чтобы ему сердце разбивали.
Я останавливаюсь возле магазина и раздумываю над тем, когда от постоянных конфронтаций с Громом перешла к редким конфронтациям и пожеланиям ему всего действительно хорошего. Увы, но все это хрупкое. Как бы мне не хотелось подружиться с Игорем, если встанет вопрос выбора, я тут же выберу Сережу с Птицей, даже если такой ход разрушит все.
— О чем задумалась, мать? — интересуется Шура, выруливающий из-за стеллажа с охапкой печенья.
www.akrahotels.com
— О миграциях австралийских пчел, — бормочу я, толкая тележку к нему.
***
Дом, милый дом радует тишиной, в которой Птица делает пометки на большой схематической карте… чего-то.
— Набегалась? — спрашивает он, не оборачиваясь.
— А то, — киваю я и подхожу к нему, обнимаю со спины, чувствуя привычное напряжение поначалу.
Птица кладет ладонь на мои сцепленные руки. Это привычный уже жест, им он будто извиняется за то, что до сих пор не может побороть первичную реакцию.
— Ты еще долго? — негромко интересуюсь, прикрыв глаза.
— Зависит от того, что у тебя на уме, мышка.
— У меня на уме ты.
— Освобожусь через минуту.
— И пара вопросов.
— Через минуту не освобожусь.
Птица двигается, и мне приходится его отпустить. Он обходит стол, не отрывая взгляда от карты, вновь склоняется над ней, что-то пишет. Когда заканчивает, я берусь за края и бесцеремонно отодвигаю ее в сторону. Пернатый смотрит на меня абсолютно пустым, ничего не выражающим взглядом. Опираюсь ладонями на стол и наклоняюсь вперед.
— Ты не сможешь бегать от меня вечно. Проболтался по пьяни — терпи, нечего всякую дрянь глотать на пару с моим братом-раздолбаем.
Птица выгибает одну бровь, и это вся реакция.
— Я люблю тебя, я люблю вас обоих и люблю наши отношения, а также очень не хочу, чтобы они рухнули или чтобы кто-то из нас чувствовал себя несчастным.
— По-твоему, душа моя, я несчастен? — насмешливо уточняет Птица, но глаза остаются холодными и отрешенными.
— Нет, но что-то тебя грызет. Ты говорил, что дело в мелочах. В каких? Расскажи. Пожалуйста.
— Оставь меня в покое.
— Нет.
— Хорошо, — неожиданно легко соглашается Птица и копирует мою позу. — Во основе всех твоих чувств и желаний ко мне стоит именно Сережа. Не будь его, ты бы не пыталась остаться рядом. И да, душа моя, ты смотришь на него так, будто он для тебя целый мир, показываешь это словами, жестами, взглядами. Я не дурак, мышка, и отлично понимаю, что лишь второй. Пока мне этого достаточно. Как будет дальше? Не знаю. Надеюсь, что я удовлетворил твое любопытство. У меня полно работы.
Пернатый рывком возвращает карту на место, кладет прямо поверх моих ладоней. Я убираю руки и отхожу на шаг. Думаю. Мне-то казалось, что доказывать уже нечего, особенно после того, как мы чуть ли не дрались за то, кто из нас покончит с собой ради другого. Ан нет. Глядя на то, как Птица что-то нервно черкает в углу карты, я чешу переносицу. Возможно, стоит замять дело, иначе мы разругаемся. С другой стороны, лучше разругаться, чем терпеть недомолвки.
Теперь стол обхожу уже я. Вклиниваюсь между Чумным Доктором и картой, не глядя двигаю рукой назад, из-за чего широкое полотно с заметками летит на пол с другой стороны. Ее место занимает моя пятая точка. Птица раздраженно швыряет карандаш в сторону и шагает так, чтобы встать ко мне почти вплотную, обхватывает лицо ладонями и несильно сжимает.
— Ты ходишь по очень тонкому льду мышка, — тихо, но очень зло шепчет он.
— Только заметил? — искренне удивляюсь и вместо того, чтобы попытаться высвободиться, тяну его за футболку еще ближе. — Ты не второй. Нет вторых. Сережа ни при чем, но ты прав в том, что было бы сложнее привыкнуть без него. Я уже говорила, что просто потребовалось бы больше времени, потому что не влюбиться в тебя невозможно. Вы оба — мой мир, и мне очень жаль, что я не даю тебе это почувствовать в полной мере. Буду стараться лучше, обещаю. Птиц.
Я подаюсь вперед, подставляюсь под его руки, которые больше не держат, только гладят, скользя с лица на шею и дальше, судорожно пробираются под блузку, чтобы прижаться к голой коже.
— Птица, в основе моих чувств и желаний к тебе только ты, — почти лихорадочно шепчу я, теряясь в желтой бездне, полной темной жажды, такой мучительной, что дыхание перехватывает, и все во мне трепещет от желания раскрыться, принять ее. — Только ты. Мой Птиц, любимый, я…
Договорить он мне не дает, целует, вжимает в себя, делится всем тем сокрушительным, что пылает в его глазах, пуская жар по телу. Я не пытаюсь перехватить инициативу, подстраиваюсь, впитывая этот порыв, наслаждаясь им. Поцелуй, начавшийся подобно буре, стихает, становится спокойнее, чувственнее, что только сильнее дурманит голову.
— Ты испортила мои чертежи, — шепчет Птица, отодвинувшись.
— Ага, — заторможенно киваю, вовсе не готовая его отпускать.
— Несносная мышка.
— Очень, — радостно соглашаюсь и тяну его обратно.
Он и не противится. В конце концов, стол в офисе достаточно крепкий, уже выяснили.
***
Из рук спящего Птицы во сне выпутаться не просто, но я умудряюсь. Сон не идет, а терять время не хочется, поэтому оставляю на голом плече поцелуй прямо возле родинки и, прихватив сумку для рисования, крадусь в коридор. Подавлять творческий порыв не вижу смысла, поэтому беру заодно и теплый плед с дивана, после чего тащу свои пожитки в лифт. Есть вероятность, что через полчаса пернатый все-таки проснется и поймет, что я ушла. Значит, лучше не тратить время впустую, ведь Птица обязательно отправится за мной. Силой не утащит, а настрой сбить может запросто.
Вот только оказывается, что выползти на воздух в это ночное время решила не я одна. Завернув в беседку, едва не роняю сумку с пледом от испуга, потому что обнаруживаю на диване хмурого Волкова. Он поднимает на меня взгляд, машет рукой в знак приветствия. Придя в себя, иду к нему и сажусь рядом, заворачиваюсь в плед.
— Не спится? — осторожно уточняю, подбирая под себя ноги.
— Вроде того. Тебе?
— Тоже.
— Этот чокнутый тебя обидел?
— Олег, — укоризненно говорю я. — Конечно, нет.
— Просто спросил, — пожимает плечами Волков.
Мы замолкаем, и между нами остаются только далекие звуки ночного города. Я в нерешительности кошусь на сумку. Поднимаю взгляд на Олега, и меня внезапно осеняет:
— Кошмары?
Он не отвечает, и именно это и становится ответом. Еще бы не было кошмаров, после Сирии-то.
— Это из-за того человека? Как его там? Вадим?
— Ничего хорошего его появление не сулит, — отстраненно говорит Олег.
— Ты упоминал. Думаешь, он пойдет работать на наших недоброжелателей?
— Пока я знаю только то, что его Дагбаевы завербовали после того, как мы отказали.
Я морщу лоб, тщетно пытаясь припомнить, кто это.
— Вырубка лесов, — произносит Олег, а я киваю. Птица рассказывал о них. — И это не все. Помнишь, я говорил про то, как в день террактов вытащил мальчишку из-под завалов? Его мать еще погибла. Это тоже Дагбаевы. Оба.
— Так, — бормочу, плотнее запахнув плед. — У нас проблемы?
— А у нас их когда-нибудь нет? Пока что для всех Разумовский не является Чумным Доктором. Надеюсь, так и останется, и их семейство будет искать виноватых в другом месте.
— И тот Вадим?..
— С ним лучше не иметь дел, — жестко перебивает Волков. — Я поверил ему как-то, и очень зря. Продаст, не задумываясь. Может, у него и со мной счеты теперь.
Ну просто сказка.
— Олег, — зову я. Он поворачивает голову и смотрит на меня. — Мы за тебя горой, помнишь? Несмотря ни на что. Вадим, не Вадим — не важно, любое пекло.
www.akrahotels.com
— Помню, — тихо говорит он и кивает. — Спасибо, Ася.
Волков откидывается назад и добавляет:
— В следующий раз целься в печень. Как раз попадешь в голову.
— Ха-ха, — кисло улыбаюсь я. — Лучше возьму огнемет так надежнее.