Часть 55
Проходит одна секунда, две, пять. В моей голове одна мысль лихорадочно напрыгивает на другую, потому что ничего дальше этого момента я не продумывала. Я и его-то не продумывала, лишь поддалась порыву. Конечно, надо было просто поговорить, как-нибудь заставить Птицу выслушать меня. Да хоть к стулу привязать, используя все навыки и приемы, которые мне Волков преподал.
Я морально готова к тому, что сейчас он пошлет меня куда подальше в своей обычной манере.
Но он этого не делает. Проходит долгих десять секунд, я хочу уже отодвинуться, но Птица хватает меня за плечи и отвечает. Несмотря на изначальный почти яростный подтекст, поцелуй выходит легким, лишь касание губ, ничего больше. И все равно от него дух захватывает, а в голове все кружится и скачет. Я почти не дышу, сражена наповал, и продолжаю держаться за его кофту, опасаясь, что он оттолкнет, стоит отпустить.
Впрочем, Птица отстраняется сам и отодвигает меня, пристально смотрит в глаза, давит ухмылку и напоминает:
— Я не он.
— Знаю. Я вас не путаю.
— Тогда зачем ты лезешь ко мне?
— Потому что иначе ты отказываешься слушать.
Он пытается отойти еще и отвернуться, но я держу крепко, из-за чего удостаиваюсь изрядной порции злости, когда Птица снова на меня смотрит.
— Оставь меня в покое, — четко выговаривая каждое слово, произносит он.
— Я сдаюсь, — быстро заявляю, стиснув кулаки еще сильнее. — Сдаюсь, слышишь? Я жуткая трусиха, и тогда тоже испугалась. Я не хотела тебя отталкивать, больше всего на свете желала, чтобы ты никогда не отпускал меня. И я испугалась все разрушить. Испугалась Сережиной реакции. Испугалась, потому что привыкла решать проблемы иначе, разговорами и обсуждениями, а не идти на поводу у внезапных чувств. Но правда в том, что с тобой я не хочу играть по правилам, даже необходимости в этом не вижу. Я действительно не собиралась любить двоих, но это было неизбежно.
— Что тебе от меня нужно? — тихо спрашивает он, взявшись за мои руки.
— Ты сам, — отвечаю, кое-как расцепив пальцы. — Все то, что ты перечислил тогда. Я тоже этого хочу. Если ты еще не передумал связываться со мной. Просто знай, что я принимаю вас обоих, принимаю тебя. Ты никакая не болячка, ты — это ты, и я принимаю тебя.
Зажмуриваюсь, чтобы не видеть, как он будет посылать меня в не столь отдаленные места, и шепчу:
— И люблю тебя. Как его. Но боюсь безумно.
— Чего? — едва слышно шепчет он.
— Все испортить. Я в этом мастер, знаешь ли. У меня…
У меня нет никакой возможности договорить, потому что он тянет обратно к себе и целует, целует так, что в голове все кружится и теряет опору. Целует отчаянно, как сделала это я несколько минут назад, потому что никакие слова уже не нужны, они просто не способны выразить то, что он хотел бы сказать. От наплыва эмоций мне трудно дышать и ноги подгибаются, поэтому я очень даже за, когда он разворачивается вместе со мной и одним движением сажает на рабочий стол. На сей раз я сама тянусь к нему, заставляю подойти ближе и прижаться почти вплотную, обнимаю за плечи, возвращаю в поцелуй, но с уже совсем другим подтекстом. Нет в нем больше той безнадежности, потому что мы оба понимаем истину: он далеко не последний.
Птица дышит тяжело, а его руки обхватывают меня за талию, когда он отстраняется и смотрит прямо в глаза, ищет что-то.
— Еще раз скажи, — требует, нахмурившись.
— Что из всего? — спрашиваю, пробираясь руками ему под кофту, от чего он вздрагивает.
— Ты знаешь.
Знаю? Знаю.
— Люблю тебя, — произношу я и с удивлением замечаю, что мой голос дрожит.
— Именно меня? — не отступает он. — Или дело в этом теле?
Умеет же человек поломать весь настрой.
— Я тебя сейчас стукну, — честно предупреждаю, отодвинувшись.
— На вопрос ответь.
— Дело не в теле. Я вижу вас по-разному. Поэтому да, я люблю тебя, тело здесь вообще ни при чем. Но мы можем обсудить это, если…
Очевидно, не можем, потому что меня затыкают самым бесцеремонным, но таким чудесным образом. Сейчас действительно не время, поговорим мы позже. Птица со мной, судя по всему, согласен. Его руки перемещаются по моим бедрам вверх к талии, смыкаются за спиной, а он все продолжает целовать меня, спускается к шее, иногда замирая. Будто что-то вспоминает. Копается в памяти, понимаю я.
— Его метки ты носила с гордостью, — говорит он, запуская руку мне в волосы. — Мои тоже будешь?
Я наклоняю голову, чтобы дать ему лучший доступ, и киваю.
— Скажи, насколько сильно, — произносит он прежде, чем сомкнуть зубы у меня на шее, заставляя ахнуть и двинуться ему навстречу.
— Вот так, — выдыхаю, когда он кусает чуть сильнее.
— Где еще можно? — спрашивает Птица, касаясь губами горящей кожи.
— Везде. Только на ключицах слабее.
Не знаю, чего я ждала, но точно не того, что он будет уточнять, как именно меня можно кусать, чтобы не причинить боли. Мне казалось, что между нами будет больше спонтанности, но Птица все еще напряжен и будто зажат, не может расслабиться и отдаться моменту.
Я толкаю его в плечо, и он отстраняется. Берусь за края кофты и тяну вверх, стаскиваю ее с него, отбрасываю в сторону кресла, не заботясь о том, попала или нет. Целую всюду, куда могу дотянуться из этого положения, слушая прерывистое шумное дыхание. Он держит меня, мягко касается спины, пока я приникаю губами к его шее, наслаждаясь вкусом и запахом, таким родным и знакомым, но одновременно и нет. Веду ладонями по груди, осторожно и ласково, успокаивая, будто говоря: все хорошо, ты не причиняешь мне боль, совсем наоборот.
И он, кажется, верит. Склоняется, целует, нежно, но в то же время напористо, касается языком, жмется сильнее, когда я открываю губы ему навстречу.
Дверь офиса распахивается, пугая до печенок. Птица инстинктивно закрывает меня рукой. Волков застывает на пороге с какими-то бумагами, ошарашенно глядя на представшую его глазам картину. Впервые вижу Олега таким растерянным.
— Пошел вон, — сквозь зубы цедит Птица. Спутать его с Сережей сейчас просто невозможно.
— Ясно, — бормочет наемник и поворачивается обратно к выходу. Но не спешит нас покинуть, снова возвращается и уточняет: — Просто для моего личного спокойствия: здесь все согласны с происходящим?
— Да, — быстро говорю, закрыв пернатому рот ладонью, потому что его слова далеки от цензурных. — Все трое.
— Психи, — бормочет Волков, выходя в коридор.
Где-то я это уже слышала.
Убираю руку и натыкаюсь на внимательный взгляд желтых глаз. На пробу подаюсь вперед, легко целую, словно предлагаю продолжить на том, на чем остановились. Такой вариант его вполне устраивает. Он берется за края моего топа, я сажусь чуть подальше, чтобы не сползти со стола. И задеваю рукой приборную панель. Тут же раздается какой-то непонятный писк, из-за чего я испуганно жмусь к Птице. Он пробегает пальцами по виртуальным клавишам, и все стихает.
— Пойдем отсюда? — жалобно спрашиваю, цепляясь за него. — Сейчас еще какая-нибудь гадость нагрянет.
— Мне так нравится, когда ты называешь эту дворнягу гадостью, — сообщает он, обжигая ухо дыханием. — Заводит.
— Не лезь к Олегу, — мрачно требую, закатив глаза.
Птица отодвигается, я спрыгиваю со стола. Беру пернатого за руку и направляюсь в сторону жилой части. Тот даже больше не отпускает ехидные комментарии. Вот только до спальни мы не доходим, он прижимает меня к стене коридора, снова смотрит в глаза. И только сейчас я понимаю, зачем. Сережу читать проще, он не прячется за безразличием, не отстраняется и открыто спрашивает разрешения одним лишь взглядом. Видимо, такой гордой пташке подобный шаг не под силу, но он все еще хочет знать ответ.
Или я все придумываю, и ему просто нравится гипнотизировать меня, как змея заставляет замереть на месте мышь. Но в нашем случае мышь глуповата и каменное изваяние изображать отказывается. Тянусь за поцелуем, выгибаюсь навстречу ласкающим рукам, выстанываю его имя, когда он еще раз и еще кусает шею, зализывает кожу и целует дальше. Сдирает через голову чертов топ, гладит открывшиеся участки тела. Проходится кончиками пальцев по ребрам, поднимается к груди, задерживается пальцами на сосках, услышав мой судорожный вздох. Сжимает, губами ловит стоны, целует глубоко и жадно.
Отталкиваю его и кивком головы указываю в сторону спальни, не доверяя голосу.
— Так не терпится? — с ухмылкой спрашивает, но послушно идет за мной.
Уже почти возле двери не упускает возможности обнять со спины и расцеловать плечо, сжать грудь, посмеиваясь с ругательств в его сторону. Я намертво вцепляюсь пальцами в дверной проем, когда горячая ладонь проходится по животу и расстегивает джинсы. Другой рукой он прижимает к себе за плечи, не давая отстраниться. Вздрагиваю, чувствуя его пальцы, проникающие под белье.
— Значит, все-таки нравится, — шепчет Птица, осторожно касаясь и отлично чувствуя, насколько я уже возбуждена.
— Может, все-таки дойдем до спальни? — без особой охоты спрашиваю, но вопреки собственным словам даже с места не двигаюсь.
— Может, — соглашается он, и не думая останавливаться. — А может, и нет. Хм. Ты такая влажная. Неужто из-за меня?
— Сам-то как думаешь? — вяло огрызаюсь, откидывая голову ему на плечо, чем он тут же пользуется, зацеловывая шею.
— Скажи, если я запомнил неверно, — тихо требует Птица.
Хочу спросить, что он имеет в виду, но в следующую секунду слова уже не кажутся важными. Зараза пернатая двигает пальцами сильнее, давит именно там, где нужно. Так, как я когда-то учила Сережу. Боже, если б мне не было так хорошо, то стало бы безумно стыдно. Но сейчас совсем не до этого. Внизу живота скручивается горячая спираль, готовая вот-вот разорваться к чертовой матери. Я дрожу в его руках, плавлюсь и не могу сдержать стоны, чувствуя на шее легкие, едва ощутимые, касания губ, которые никак не вяжутся с тем, как он прикасается ко мне другой рукой. Все мои попытки дотянуться до него пресекаются жестким:
— Не мешай.
Он вжимается в меня сильнее, давая сполна почувствовать, как ему нравится все происходящее, продолжает держать, чтобы я не могла отодвинуться. Да я и не собиралась, но уверена, что стоит мне сказать, и он прекратит. Такая форма контроля только сильнее заставляет все внутри пылать.
— Нравится? — шепчет Птица, несильно прикусывая кончик уха. — Скажи, кого именно ты хочешь сейчас.
— Тебя, — едва выдавливаю из себя, поворачивая голову к нему.
— Назови имя.
— Тебя, Птиц, только тебя сейчас, я…
Он входит пальцем и одновременно целует, поймав стон удовольствия. Касается языком нижней губы и проникает в послушно раскрытый рот, двигает им так, будто показывает, как именно собирается взять меня, когда мы все-таки доберемся до кровати. Добавляет второй палец, увеличивает темп, сам дышит тяжело, но отстраниться не дает.
— Ты так сжимаешься, — довольно протягивает он. — Давай. Я хочу почувствовать, как ты кончишь от моих пальцев.
— Где ты этого нахватался? — выдыхаю, схватившись за его руку, ритмично двигающуюся в моих джинсах.
— О, душа моя, я слишком долго был просто безмолвным наблюдателем, — зло отвечает он, входя резче.
Обозвать его извращенцем язык не поворачивается, а вот мне опять немного стыдно, ведь мы так бессовестно игнорировали его все это время. Ничего, теперь у него есть шанс сполна отыграться, что он и делает, жадно впиваясь в шею, когда я вскрикиваю, а мое тело содрогается в его руках от желанной разрядки. Птица не перестает держать меня, заставляет буквально скулить, продолжая ласкать пальцами такой чувствительный после оргазма клитор. Закусив губу, дважды рисую на его предплечье линию. Птица тут же останавливается, касается моих губ своими, совсем легко, вынимает руку из джинсов. Показательно облизывает пальцы, даже не пряча ухмылку.
Дразнится, зараза.
— Я хочу взять тебя прямо здесь, у этой стены, — шепотом сообщает мне на ухо. — Но сегодня хочу видеть твое лицо, когда окажусь внутри тебя.
— В спальню, — хрипло командую я, толкнув его. — Сейчас же.
Иначе у меня крышу сорвет окончательно, и ему придется взять меня прямо у этой долбанной стены в этом долбанном полутемном коридоре. Птица слушается, открывает дверь, пропуская вперед. В спальне свет не горит, и я прошу Марго включить ночники и открыть жалюзи.
— Хочешь, чтобы весь город смотрел на то, как будешь стонать подо мной? — ухмыляясь, спрашивает он.
— Стекла зеркальные, — фыркаю я, снова толкая его, но уже к кровати. — И заткнись, а?
— А то что?
— А то я попрошу Марго оформить доставку из секс-шопа и запрусь в ванной.
— Хочу участвовать в составлении заказа, — нагло заявляет Птица, усаживаясь на кровать.
Вот как избавиться от желания его стукнуть? В принципе, просто. Достаточно оседлать и заткнуть поцелуем. Действует отменно. Я обнимаю его за шею, пока он водит ладонями по моей спине, спускается все ниже, обхватывает ягодицы, прижимая к паху. Судорожно вздыхаю, чувствуя под собой возбужденную плоть. Толкаю его в грудь, заставляя упасть на спину. Он растягивается на кровати, но тут же хмурится.
— Что? — спрашиваю, убрав руки от его ширинки.
— Мне так не нравится, — заявляет, морщась.
— Поза?
Птица кивает и одним движением опрокидывает меня на спину, поддерживая. Я двигаюсь дальше, к подушкам, чтобы было удобнее. Он по-кошачьи следует за мной. Невольно любуюсь. Ну красивый же, зараза такая. Нависает сверху, а я снова тянусь к его штанам, чтобы снять их уже наконец. Против этого он ничего не имеет, поднимается и становится на колени, позволяя. Открывшийся передо мной вид дух захватывает. Подавшись за ним, целую ходящую ходуном грудь и напряженный живот, пока расправляюсь с застежкой.
Жарко и так хорошо, что можно умереть на месте. Сердце бьется о ребра, буквально вопя от желания, от голода именно по нему, по его телу и прикосновениям.
— Ты такой красивый, — шепчу я, оглаживая ладонью бледный торс с несколькими любимыми мною родинками.
— Одно тело, — недовольно напоминает он, помогая мне стянуть с него штаны.
— Вы красивы по-разному, — возражаю, выпутываясь из собственных джинсов. — Совсем по-разному.
— Расскажи, — приказывает он, сдергивая их с меня вместе с бельем и швыряя на пол.
— Ты напоминаешь мне хищника, опасного и завораживающего, жестокого, совсем другие движения, уверенные и сильные, другой взгляд, другие глаза, — перечисляю я, с каждым новым словом оставляя поцелуй на его груди. — Мне они не нравились сначала.
— Вот как?
— Пугали.
Я опускаю руку вниз, касаясь возбужденного члена, веду ладонью, плавно лаская. Наградой мне служит лишь судорожный вздох.
— И сейчас пугают? — продолжает Птица, стараясь говорить ровно. Получается так себе.
— Нет, — честно отвечаю, выцеловывая себе путь вниз по его животу. — Совсем не пугают больше. Они безумно красивые. Ты бы видел, как они горят, когда ты собираешься надевать костюм. Можно?
— Ты ведь отлично знаешь, — говорит он, глядя на меня сверху вниз. — Знаешь, что я разрешу тебе все.
Вообще-то, не знаю. Но приму к сведению.
Я касаюсь языком возбужденной плоти, провожу по головке и сразу обхватываю губами, лишь слегка двигаюсь, продолжая ласку. Птица зарывается рукой мне в волосы, несильно давит. Послушно беру глубже, позволяю направлять себя и задать темп. И все равно знаю, что он отпустит, стоит мне захотеть, не станет принуждать или причинять боль. Тот самый Чумной Доктор, который без колебаний сжигал неугодных, который калечит и наказывает ублюдков, отравляющих жизнь в нашем городе. Тот самый Чумной Доктор беспрекословно подчинится мне. Такая власть пьянит, хоть она и мнимая.
А может, вполне реальная.
Птица крепче сжимает руку в моих волосах, стонет едва слышно, посылая дрожь по телу, что снова горит от желания. Я выпускаю его изо рта полностью и двигаю рукой, кончиком языка рисуя узор на головке.
Он резко отстраняется и мягко тянет меня вверх, впивается в губы поцелуем, вылизывает, будто пробует на вкус самого себя.
— Позже закончим так, — шепчет мне в губы. — Сейчас я хочу быть внутри тебя.
— Я за, — только и могу выдавить, потому что его пальцы опять меня дразнят.
Медленно опускаюсь спиной на кровать, не в силах оторвать взгляда от его руки, ритмично двигающейся между моих ног. Застонав, запрокидываю голову на подушки, хватаюсь за его плечи, чтобы притянуть к себе.
— Давай, — прошу я, но закончить предложение не могу, задыхаюсь от удовольствия, насаживаясь на ловкие пальцы.
— Где? — спрашивает Птица, останавливаясь.
— В тумбочке. Еще под кроватью один есть, мне лень поднимать было.
Он свешивается и одной рукой лезет вниз, достает оттуда презерватив. Мучительно медленно надевает его, буквально пожирая меня глазами, раскрытую и заведенную до предела.
— Что, душа моя? — протягивает он, ведя носом по моей щеке. — Чего ты хочешь? Скажи мне.
— Тебя хочу, сейчас.
— И как ты меня хочешь?
— Прибить тебя хочу, — чуть ли не рычу, дергая Птицу на себя. — Трахни меня уже, черт бы тебя побрал!
— Так бы сразу и сказала, — произносит он, ухмыляясь.
Мои возмущения тонут в его поцелуе, а я сама дергаюсь, когда он наконец медленно входит в меня до конца и замирает. Оторвавшись от губ, прячет лицо на плече и тяжело дышит, не двигаясь.
— Что? — спрашиваю, зарывшись рукой в его волосы.
— Я хочу быть грубым, — тихо говорит он.
— Будь, — соглашаюсь я.
Плечи под другой моей рукой дрожат от напряжения.
— Я могу навредить, — помедлив, продолжает он.
— Возьми меня так, как хочешь, — снова прошу, пытаясь двинуться ему навстречу. — Поверь мне, я тебя остановлю, если переборщишь. Волков научил меня отличному захвату, знаешь…
Продолжить он мне не дает, словно упоминание Олега оборвало в нем все цепи. Значит, ревновал не только Сережа, а? Думать об этом сейчас никакой возможности нет, потому что он резко двигается, заполняя меня собой полностью. Я обнимаю его, лишь притискиваясь ближе, мне слишком хорошо, слишком сильно и много и так немыслимо хорошо. Я закрываю глаза и запрокидываю голову, не сдерживаю голос, срываясь на стоны и его имя. Именно его, сейчас только он, только Птица.
Удовольствие накрывает меня лавиной, грозя вот-вот обрушиться вместе, вниз с обрыва. Птица вбивается все сильнее, именно так, как я разрешила, заставляет балансировать на грани, задыхаться от наслаждения и цепляться за него. Мне хочется укусить его или расцарапать спину, но остатков сознания хватает на то, чтобы остановить себя. Тело-то общее, не хочется, чтобы Сережа потом щеголял расцарапанной спиной. Как Птица ранее. Ладно, чуть-чуть можно.
Пернатый отстраняется, чуть выпрямляется, чтобы посмотреть на мое лицо. Видимо, увиденное его устроило. Он смещается, подхватывает мою ногу под коленом, и поднимает ее сильнее, входит глубже.
— Моя, — шепчет он, целуя меня. — Душа моя.
— Твоя, — одними губами подтверждаю, на большее просто нет сил. — Люблю тебя, я…
Я хватаюсь за его плечи, когда он двигается особенно глубоко, и меня выгибает под ним от оргазма, вырывая из горла его имя. Тело дрожит и сдается ему, сжимаясь на нем, стремясь увести за собой. И он подчиняется, сделав еще несколько сильных толчков, вбивается сильно и замирает во мне, глухо застонав. Дыхание возвращается ко мне с трудом, а способность мыслить еще даже не пытается. Я могу лишь обнимать его, наслаждаясь последними отголосками удовольствия. Птица приподнимается на локтях, целует меня, но уже без напора, удивительно трепетно.
— Лучше, чем через него, — ухмыляется он, касаясь губами подбородка.
— Что? — удивленно переспрашиваю, и тут до меня доходит. Закатив глаза, шлепаю его по плечу. — Извращенец!
Он смеется, снова прижавшись ко мне, жарко дышит в шею. Такой спокойный и расслабленный, что мне даже двигаться не хочется. То есть для того, чтобы Птица угомонился, надо было просто затащить его в койку? Делов-то, раньше надо бы сказать. Целую его в мокрый висок, ерошу волосы. Он отодвигается, чтобы снять презерватив, и выходит из комнаты. Я закрываю лицо ладонями, пытаясь до конца осознать, что произошло между нами.
Поверить не могу, что все к этому пришло.
Опустив руки, собираюсь встать и отправиться в ванную, но Птица нагло рушит все мои планы. Вернувшись в спальню, тут же забирается на кровать и притягивает меня к себе, крепко обнимает.
— Скажи мне то, что я хочу услышать, — шепчет куда-то мне в макушку.
— Все коррупционеры сгорят в праведном огне возмездия?
Он смеется, уткнувшись лицом мне в волосы. Так открыто и искренне, что я понимаю: мое присутствие его больше не напрягает. Логично. Будь по-другому, я бы знатно обиделась.
— Еще? — интересуется Птица, поглаживая обнаженные плечи.
— Еще? Да не вопрос. Если ты еще раз устроишь выходку в стиле поджога особняка Ливанова, я выкину твой костюм так далеко, что ты его с собаками не найдешь.
На этот раз ему не весело, потому что отлично знает, что зашел слишком далеко. Обида — совсем не лучший советчик в делах.
— Прости меня, — говорю я, подняв голову, чтобы посмотреть ему в глаза.
— За что? — настороженно уточняет он.
— Мне следовало отреагировать иначе на твои слова тогда, — признаюсь, пристроив подбородок у него на груди.
— Этих слов вообще не должно было быть, — произносит он, переводя взгляд в потолок.
— Ну да. Молча наблюдать куда интереснее.
Птица хмыкает и резким движением оказывается сверху, пристально смотрит в глаза.
— Скажи это, — требует он, не обращая внимания на мои слабые попытки отпихнуть его назад.
— А если нет? — с неподдельным интересом спрашиваю я.
Птица склоняется, проводит языком по моим губам, но поцеловать себя не дает. Спускается по подбородку вниз, к шее, даря ласку своим же отметинам. Опирается на одну руку, а другой проводит дорожку по талии к бедру, несильно сжимает.
— Так что? — шепчет, переходя к ключицам.
— А что?
Прихватывает кожу зубами, чуть сжимает и тут же принимается вылизывать, прекрасно чувствуя, как у меня дыхание сбилось от его действий. Поднимает голову, и я замечаю, как его глаза блестят от возбуждения. И эта чертова ухмылка, как же раздражает! Или не раздражает? Сложно определиться, когда Птица, продолжая вот так смотреть, касается языком соска, совсем чуть-чуть, а мне уже хочется выгнуться ему навстречу. Закусив губу, удерживаюсь.
Получается не особо, ведь дальше он втягивает чувствительную кожу в рот, заставляя меня вскрикнуть и все-таки изогнуться от острой вспышки, пронзившей все тело. Зубы несильно смыкаются, ясно давая почувствовать, кто здесь главный.
— Итак? — протягивает он, милосердно давая мне отдышаться.
— Иди к черту, — бормочу я, прикрыв глаза. Бедром чувствую, что ни к какому черту он идти не собирается.
Пытаюсь дышать размеренно, пока вредная хтонь покрывает поцелуями другую грудь, дразнит языком, кусает, ласкает пальцами вторую. Не выдерживаю, простонав его имя.
— Слушаю тебя, душа моя? — протягивает он, потеревшись щекой о кожу на животе.
Мстительно молчу, только непонятно, кого мучаю. Потому что когда он спускается ниже и слегка мажет языком по клитору, я готова сказать ему практически что угодно, лишь бы продлить такой необходимый контакт. Но вместо этого Птица кусает внутреннюю часть бедра, кончиками пальцев проходясь по промежности. Прикосновения такие легкие и невесомые, что лишь дразнят, заставляя желать большего. Но не получать.
— Мне нравится, когда ты так стонешь, — заявляет он, усмехнувшись.
Кажется, играться ему надоело. Птица отрывается от зацелованного бедра и приникает именно туда, где он нужен мне сейчас больше всего. Нет, ну серьезно, неужели действительно каждый раз вуайеризмом занимался? Иначе как он запомнил все то, что мы проделывали с Сережей? Я вскрикиваю, цепляюсь за простынь, когда одновременно с языком он подключает пальцы, двигает ими резко и быстро, создавая еще один контраст. Слишком ярко и горячо, еще немного, и я точно не выдержу. Хочется одновременно отодвинуться и быть ближе, но дернуться мне в любом случае никто не дает, твердая ладонь удерживает на месте, заставляет раскрыть ноги шире.
Больше всего заводят именно глаза, что неотрывно следят за моей реакцией.
Боже, все это так безумно и хорошо, что точно можно сойти с ума, если он сейчас остановится.
Но он не останавливается, наоборот лишь усиливает напор и быстрее входит пальцами, не давая даже с места сдвинуться, и мое тело не выдерживает, выгибается дугой ему навстречу, послушно выламывается, лишая возможности думать. Можно лишь пытаться вспомнить, как надо дышать, дрожа под осторожными поцелуями, что следуют за предыдущими ласками.
— Так что ты хотела мне сказать? — шепчет он, вновь нависая надо мной.
— Знаешь, что? — выдыхаю я, пытаясь отодвинуться и уйти от его пальцев, что продолжают неспешно двигаться по кругу, норовя повторно довести меня до исступления.
— Да, душа моя? — ухмыляется он.
И я даже почти верю, что он не специально позволяет опрокинуть его на спину Волковским приемом. Вид подо мной фантастический, но я вовремя вспоминаю, что такая поза ему не понравилась и собираюсь отодвинуться. Птица хватает меня за руки и удерживает в прежнем положении, только сам перемещается так, чтобы спиной опираться на изголовье кровати.
— Уже лучше, — заявляет он, глядя на меня так голодно и горячо.
Я приникаю к нему, чувствуя возбужденный член, упирающийся мне в бедро. Опускаю на него руку, двигаю так медленно, что в желтых глазах появляется хищный блеск, а плечо, за которое держусь, напрягается от желания вжаться в меня прямо сейчас. Это выражение всего на пару секунд сменяется другим, более уязвимым, когда я в такт руке покрываю его лицо невесомыми поцелуями, шепча лишь два слова:
— Люблю тебя.
А потом терпение Птицы лопается. Взглянув мне в глаза, он заставляет приподняться и входит одним резким движением, сплавляя нас воедино.