Часть 48
Утро начинается с Птицы. Опять. Едва выцарапавшись из объятий сна, я обнаруживаю на тумбочке здоровенный букет совершенно потрясающих лилий. Обалдело рассматривая темные, почти черные лепестки с желтыми кончиками, не сразу замечаю записку. Заметив, очень надеюсь увидеть пожелания доброго утра, но вместо этого там признание в любви и сообщение о том, что с утра у руля Птица. Ну что, дамы и господа, ставки? Какое настроение у пернатой дряни сегодня? Будет делать вид, что меня нет? Вести себя так, будто я лично ему на хвост наступила? Или нормально поздороваемся и разойдемся?
Ставлю на второе.
Спрятав карточку в тумбочку к остальным, иду приводить себя в порядок. В клуб мы поедем вечером, ближе к открытию, а пока можно составить компанию Дубину. Он собирался проверить, становилась ли Гайворонская на учет по беременности. Все лучше, чем сидеть тут и ждать неизвестно чего.
Впрочем, оказывается, что Дмитрию моя помощь не нужна. Точнее, она была бы нужна, но работать он будет из участка. Желание навестить майора Грома на его территории сильно, но лучше воздержусь. Подставлять Дубина не хочется, он очень даже неплохой парень. Поэтому я собираюсь просто спуститься в студию и закончить наконец свои художественные дела, пока у Славы не случилась истерика. Она у него каждый вторник, а тут еще и в четверг будет, внеплановая. Связавшись с агентом, выясняю, что он к ней близок. Заверяю, что вот-вот все будет. А завтра мы начинаем свою благотворительную программу в детском доме «Радуга», и Слава хочет помпу. Приходится ограничить его парочкой статеек.
— Доброе утро, — произношу я, входя в офис.
Птица валяется на диване с какой-то папкой, закинув одну ногу на спинку. Оценив позу, я собираюсь пройти мимо к двери. Пернатый бросает на меня заинтересованный взгляд, выпрямляется и садится. Вполне мирно отзывается:
— Доброе утро.
Я даже чуть-чуть подвисаю. Что такое? Что происходит? Где подвох? Что он задумал? Чем мне это грозит?
Проглотив еще сотню вопросов, беру себя в руки. Раз уж он в нормальном настроении, решаю пойти ва-банк. Приблизившись к нему, наклоняюсь и слегка приобнимаю за плечи одной рукой, готовая в любой момент отскочить.
— Рада тебя видеть, — как можно более благодушно говорю.
Целых три секунды ничего не происходит. А потом я чувствую, как к спине прикасается ладонь, легко-легко, такое ощущение, что мне вообще показалось. Отходя, чувствую, как алеют щеки под пристальным птичьим взглядом. Пробормотав, что буду в студии, спешу ретироваться. Не совсем та реакция, которую я ожидала. Нет, это, безусловно, хорошая реакция, но разве ж от Птицы ждешь чего-нибудь хорошего?
— Завтра в шесть, — настигает меня уже около двери в коридор.
— Что? — переспрашиваю, обернувшись.
— Завтра в шесть мы идем ужинать, — любезно повторяет Птица, возвращаясь в свою акробатическую позу. — Ты же сама хотела сходить куда-нибудь.
— И куда? — с подозрением уточняю.
Он называет ресторан, а я, узнав его, пытаюсь не скривиться. Фешенебельное и жутко элитное место, в котором я буду смотреться так же чужеродно, как Птица в тусовке филантропов. Ладно. Адаптируюсь. Если сейчас встану в позу, могу спугнуть его. Сама ведь предлагала, надо было вовремя уточнять, что в кофейню какую-нибудь, а не в бассейн с акулами и крокодилами. Собственно, сравнение никудышное, в таком бассейне было бы в сто раз приятнее. Там тебя хотя бы сразу разорвут.
— Форма одежды? — спрашиваю, улыбнувшись. Вроде даже не криво.
— На твой вкус, — отмахивается Птица, не отрывая взгляда от документов.
На мой вкус — это штаны камуфляжного цвета, которые были в моде пару лет назад, с большими карманами на бедрах, и серая футболка, спадающая с одного плеча и выглядящая так, будто я отвоевала ее в неравной битве со стаей собак. И кроссовки. Короче, то, что на мне сейчас.
— Можешь идти хоть так, — говорит Птица, усмехнувшись. Видимо, мой кислый вид сложно не заметить. — Тебя пустят в любом случае.
— Ага, таблоиды будут в восторге, — киваю я, открывая дверь.
Придется что-нибудь подобрать. Собственно, вот и занятие до вечера. Подумав, решаю добавить Славику седых волос, и звоню Анфисе сразу. А чего он на меня орет? До выставки еще уйма времени. Подруга издает довольный визг и лишь уточняет, что именно нужно. Так, чтобы у элитного общества еще месяц тряслись поджилки при упоминании Сергея Разумовского и его девушки или нормально. Выбрав последний вариант, я немного остужаю восторг Анфисы, но лишь самую малость. Договорившись о встрече, мы прощаемся. А я иду радовать Шуру.
Пока наемник стенает и собирается, проверяю, как дела у Алисы. В наспех переделанной комнате ей вполне уютно, а с наемниками за дверью даже почти не страшно. Передвигаться по башне ей никто не запрещает, только просят не выходить на улицу без крайней необходимости. Девушка и не стремится, она отлично понимает, что Гречкин душу продаст, чтобы заставить ее замолчать. Или что там у него осталось от души? Проблем с работодателем у нее тоже пока нет, Сергей Викторович звонил ему лично и наплел с три короба о том, что ему очень нужны услуги Алисы в качестве официантки на ближайших мероприятиях. Конечно, он заплатит, о чем речь.
— Это нарушение моих конституционных прав, — заявляет Шура, когда мы заходим в лифт.
— Нет у тебя прав, морда наемничья, — бодро сообщаю и, опережая очередной поток нытья, предлагаю: — Давай тебе рубашку купим?
Шура скептически оглядывает меня с ног до головы.
— Сам выберешь, — добавляю я.
— Ты платишь, — фыркает наемник.
Хоть ворчать перестал. Почти. До торгового центра мне удается доехать без новых сведений о крепостном праве только благодаря тому, что я вовремя затыкаю его здоровенным стаканом с кофейной бурдой, куда напихали все, что только можно. Начиная от самого кофе и заканчивая разноцветной посыпкой. Шура как раз эту жуть допивает, когда я нахожу место на огромной парковке. До магазина, возле которого мы с Анфисой договорились встретиться, доходим без проблем. Жаль, что самой девушки там пока нет, поэтому приходится устроиться на низенькой скамейке под красивым искусственным деревом и ждать. Под песню об африканских рабах.
Не выдержав, покупаю в ближайшем островке банку мармелада в виде разноцветных мозгов и сую Шуре. Поворчав для проформы про подкуп, наемник затыкается. Надо было учитывать, что Анфиса опаздывает всегда. Она и на собственную свадьбу опоздает.
В конце концов, подруга пред наши очи все-таки предстает. Заинтересованно осматривает Шуру, но он явно не производит на нее такое впечатление, как Волков. Наемнику, впрочем, тоже фиолетово, с кем по магазинам таскаться, он еще мармелад не доел. Иногда, обернувшись, я замечаю цепкий взгляд, которым он одаривает того или иного человека, нарушая амплуа разгильдяя. Что ж, будем надеяться, что моя спина под надежной охраной. И все остальное тоже.
Анфиса разве что не светится от счастья и энтузиазма, пока мы переходим от одного бутика к другому. Пару раз мне даже приходится напомнить ей, что у нас нет цели шокировать журналистов и довести до сердечного приступа работников ресторана. Пока что кондрашка едва не настигла продавцов в двух магазинах, где мы были, потому что они посмели засомневаться в том, что мне стоит посещать их святая святых. Основываясь на потрепанном жизнью наряде, конечно. Анфиса несправедливости не терпит, а уж проявление недоброжелательности к ближним своим и подавно. С этой женщиной вообще лучше не связываться. Думаю, майор Гром живо бы изменил мой статус у себя в телефоне, поскольку рядом с ней я смотрюсь не Цербером, а так, щенком скулящим.
В общем, кое-как ее удалось увести от нерадивых продавцов. Мне-то все равно на чужие взгляды. А вот Шуре только попкорна не хватало для полноты зрелищности.
Итогом нашего забега по магазинам становится традиционное черное платье, которое еще никого и никогда не подводило. Чтобы совсем уж не оставлять возможных журналистов без добычи, я докупаю к нему симпатичные серьги из двух маленьких квадратиков с черными камнями и похожее кольцо. Само собой, бижутерия. Но не просто бижутерия, а настоящий китайский эксклюзив.
— Ты без этого не можешь, — по-доброму усмехаясь, комментирует мою покупку Анфиса.
— Не могу же я не подкинуть тамошним леди причину для эстетического обморока.
Подруга смеется и ласково треплет меня по волосам.
— Асенька, ты сама по себе их причина для обморока, что на тебя ни надень.
— Чего это вдруг?
— Ты на этот раз хоть руки от краски не забудь отмыть.
Ах, она про это. Нет, ну а что? Я же художник. Вот, поддерживаю имидж.
Закончив со мной, мы с Шурой покорно шлепаем следом за Анфисой, которая решила потрясти ювелирные магазины. Ей нужны украшения на вечеринку в честь помолвки.
— А разве помолвки еще не было? — робко уточняю я, глянув на кольцо на ее безымянном пальце.
— Была. Но еще же нужна вечеринка, — с задором сообщает Анфиса, подмигивая мне.
— Темный лес, — поддакивает Шура, неодобрительно глянув на меня.
— И много ты знаешь о помолвочных вечеринках? — с сомнением спрашиваю я.
— Побольше некоторых, — важно заявляет наемник.
Куда уж нам, простакам. Мне предложение вообще по телефону сделали в стиле «А выходи за меня?». Жаль, что в том возрасте моя душа просила новых акриловых красок, а не романтики.
Признав жизнь несправедливой, я иду поддерживать татаро-монгольское нашествие на ближайший ювелирный. От меня тут требуется только вовремя сказанное «Боже, тебе так идет» и гора комплиментов. Потому что Анфисе к лицу все, а у меня с украшениями из благородных металлов отношения сложные и запутанные. Но одно все-таки привлекает мое внимание. Пока подруга выбирает, какие камни больше подойдут к ее коктейльному платью, я рассматриваю довольно крупный медальон, украшенный зеленым камнем. Даже открывается, забавный. Вот только цена совсем не веселит, дороговато. Куплю его после выставки, если он еще будет в наличии и если повезет продать картины.
— Никакого вкуса, — заявляет Шура, заметив, на что именно я засматриваюсь.
— У тебя вообще волосы синие, — замечаю, закатив глаза.
— Модный тренд, — гордо сообщает наемник.
— Шурик, ты тренд модный не узнаешь, даже если он тебе задницу отгрызет.
Похоже, я нанесла ему огромную обиду, потому что на пути из торгового центра в башню он меня упорно игнорирует. Десять минут в начале, а потом вой про несчастного сироту, которого заставляют заниматься рабским трудом, продолжается. Я деликатно предлагаю ему остаться дома. Шура как-то резко перестает жаловаться, и мы через полтора часа спокойно едем в клуб. Видимо, перед его мысленным взором мелькает образ злющего Олега. Причем, не того, который Вещий, а нашего, родного.
— Мать, ты, может, в машине посидишь? — с сомнением протягивает наемник, когда мы подъезжаем к нужному клубу на окраине.
Одноэтажное здание, притулившееся между многоквартирными домами, выглядит весьма потрепанным. Окон нет, на вывеске отсутствуют две буквы, последняя кое-как болтается на одном проводке. Будем считать, что это декор такой. Как и дырявенький тент сбоку. Такие раньше возле каждой второй пивнушки лепили. Сейчас под ним стоят двое парней и курят.
— Вместе пойдем, — решительно заявляю и отцепляю ремень безопасности.
— А потом кто-то напишет, что барышня Разумовского таскается по местным притонам.
— На притон не похоже.
Я вылезаю из машины и жду, когда подтянется Шура. Включив сигнализацию, бодро шагаю в сторону входа. Парни окидывают меня безразличным взглядом и отворачиваются, продолжая прерванный разговор. Сзади плетется Шура. Внутри здания оказывается очень даже приятная атмосфера. Чисто, относительно светло, музыка тихая. Справа от входа небольшая сцена, прямо расположилась барная стойка, куда я и направляюсь. По всему залу расставлены в произвольном порядке столы.
— Коктейльчики есть? — спрашиваю, усевшись на высокий стул.
— Паспорт есть? — тут же интересуется высокий темноволосый бармен, окинув меня безразличным взглядом.
— Безалкогольные.
— Мохито намешать могу.
— А давайте. И поговорим заодно.
Бармен с сомнением смотрит на меня. Вздохнув, добавляю:
— За отдельную плату.
— Другой разговор, — улыбается он и кивает Шуре: — Вам тоже мохито?
Наемник соглашается и продолжает внимательно осматривать клуб. Кроме нас тут только трое молодых людей за дальним столиком. На киллеров не похожи.
— Что интересует? — спрашивает бармен по имени Макс.
— Вот он. — Я достаю телефон и показываю парню фотографию Владимира, которую по моей просьбе скинул его отец. — Видели такого?
— Вы представляете, сколько через меня людей проходит за день?
— Стоило попытаться. Парнишка исчез бесследно после того, как побывал на концерте в вашем клубе. Его ищет полиция.
— А вы из полиции? — хмурится бармен.
Я достаю фальшивое удостоверение. Шура незаметно ухмыляется, а настроение Макса портится.
— В отдел? — тоскливо интересуется он, подавая мне бокал с коктейлем.
— Зачем же? — удивляюсь я, ворочая трубочкой кусочки льда. — Здесь поболтаем.
— Ну не помню я этого парня, — жалобно блеет Макс. — Правда.
— Верю. Концерт вот этой группы помнишь?
Я показываю ему фото афиши. Бармен морщится, точно жука схомячил, а ему еще одного предлагают.
— Помню. Придурки редкие. На том концерте пропал, что ли?
Шура, до этого безучастно вертевший бокал, отчего-то настораживается. Пристально смотрит на бармена, пока мы продолжаем беседовать. Хмыкает и подается вперед.
— Говори правду, — требует наемник, не сводя глаз с Макса.
— Какую? — удивленно спрашивает тот, но нервничать явно начинает.
— Вот такую, — дружелюбно отвечает Шура и пистолетом отодвигает от себя бокал, заставляя меня подавиться коктейлем.
Оторопев наблюдаю за бледнеющим барменом и решительным наемником. Слышу, как сзади хлопает дверь. Компания молодых людей сочла за лучшее удалиться. Макс еще некоторое время качает головой и говорит, что ничего не знает, но потом сдается и под внимательным взором Шуры рассказывает, что не так давно владелец клуба нанял ребят, которые погнали отсюда других ребят. Те вечно отирались внутри на каких-либо мероприятиях и лезли к гостям. В основном, к молодняку. Вот руководство и насторожилось в один прекрасный момент. В день концерта те парни тут тоже были, но момент, когда они ушли, Макс пропустил. Зато знает, что ездят они на сером Хендае.
С барменом мы прощаемся, чему он несказанно рад, даже обещает, что никогда и никому о нашем приходе не скажет, он вообще уже забыл о нас. Я оставляю деньги за коктейли и плюс чаевые. За поломанную психику.
— Вот так работать надо, детка, — с ухмылкой сообщает Шура, когда мы выходим из клуба.
— Еще раз назовешь меня так — огребешь, — предупреждаю я, щелкая пультом от сигнализации.
— Вот ты нудная.
Еще какая. Я иду к водительскому месту, наемник задерживается возле своей дверцы. Выходит вперед и с сомнением смотрит.
— Фару разбили? — испугавшись, спрашиваю и попутно открываю дверь.
Шура внезапно срывается с места, хватает меня и тащит за собой. Возмутиться я не успеваю, он проворно роняет нас на землю и наваливается сверху.
А потом гремит взрыв.
***
— Паршивый у тебя телохранитель, — заявляет майор Гром при приближении.
— Был бы он паршивым, меня бы сейчас с асфальта соскребали, — парирую я, даже не потрудившись подняться.
— Ха, — безразлично отзывается Шура, сидящий рядом.
А устроились мы на низеньком бордюрчике напротив клуба, возле которого сейчас пожарные тушат мою машину. То, что от нее осталось. Не очень много. Нет, взрыв был не особо сильный, мы отделались легким испугом, синяками из-за падения и звоном в ушах. Ну, еще пара автомобильных останков в нас прилетела. Окончательно мою верную машинку добил вспыхнувший за взрывом огонь.
— Я же предупреждал, — говорит Гром, присаживаясь передо мной на корточки. — Ну рассказывай. Чем своему бойфренду насолила?
— Сейчас спрошу, — любезно отвечаю и достаю из кармана мобильник.
Позади майора стоит Дубин, робко поглядывая на меня. Улучив момент, когда Гром отвлекся, показываю ему большие пальцы. Птица не отвечает довольно долго, но я все-таки дожидаюсь.
— Привет, любимый, — радостно выдаю, услышав «Чего тебе?». — Скажи, а за что ты решил взорвать мою машину?
Гром прокашливается и поправляет кепку.
— Это юмор такой? — холодно спрашивает Птица.
— Нет, это взрывное устройство в моей тачке, — сообщаю я.
Проходит всего несколько секунд перед тем, как он уточняет:
— Цела?
— Все на месте.
— Сейчас будем.
И отключается. Я сую телефон в карман и смотрю на майора.
— Сережа говорит, что понятия не имеет, о чем вы, — доверительно сообщаю ему.
— Как же вы меня задолбали, — с чувством говорит Гром и покидает нас, шепнув по дороге что-то своему напарнику.
Оказывается, сказал ему взять у нас показания. Дмитрий подходит поближе, стараясь ничем не выдать своего волнения, достает блокнот и ручку.
— Как ты, Ася? — тихо спрашивает он, оглядываясь. Ничуть не подозрительно.
— Пара синяков, — говорю я, тоже понизив голос.
— Что произошло? Это из-за нашего расследования? Думаешь, Гречкин?
— Ее и раньше грохнуть пытались, — сообщает Шура и разводит руками на мой многозначительный взгляд. — Что? Мы же теперь одна команда.
— Тот нападавший? — в момент догадывается Дубин. — В твоей квартире?
Кому-то бы язык укоротить. Но приходится признаваться. Плюнув на все, даже про наркоторговца рассказываю, а потом уже про сегодняшнее происшествие, чтобы Дмитрий смог записать показания. На вопрос о том, как Шура понял, что с машиной не все ладно, тот лыбится и важно заявляет:
— Опыт.
Мы с Дубиным переглядываемся, но не спорим. Все-таки наемник мне жизнь спас. Знать бы еще, от кого. Я поднимаю голову и принимаюсь ею вертеть. Ни одной камеры. На здании клуба их тоже нет. С интересом осматриваю толпу зевак, собравшуюся возле места происшествия. Вот уж удовольствие. Прищурившись, кое-что понимаю. Вон то лицо мне знакомо. Невысокий мужчина, что сейчас выглядывает из-за плеча пожилой женщины. Где я могла его видеть?
— Шур, — негромко зову и пихаю наемника в бок.
— Чего? — недовольно бормочет он.
— Мужчина возле женщины в синем пиджаке. Через нее пытается заглянуть.
Шура едва заметно кивает и внезапно кидается меня обнимать, хлопает по согнутому колену, изо всех сил изображая дружеское участие. Даже громко говорит, чтобы я не переживала, и все нормально будет, просто машину надо вовремя на техосмотр таскать. Потом отцепляется и сидит смирно. Когда к месту происшествия подъезжает машина Разумовского, я встаю и делаю шаг по направлению к нему. Обернувшись, Шуру уже не нахожу.
Птица из машины выходит со скучающим видом, но быстро вспоминает, что ему надо разыгрывать влюбленного в меня Сережу. Спешно шагает к ограждениям, что выставила полиция, я направляюсь туда же, покорно позволяю себя обнять. Отстранившись, он берет меня за плечи и осматривает. Вид его особо не удовлетворяет.
— Что известно? — спрашивает Птица, бросив хищный взгляд мне за спину.
— Ничего, — честно отвечаю и коротко пересказываю ему произошедшее.
Лицо Птицы остается бесстрастным, только в глазах разгорается бешеное желание убивать. Ну так, я бы тоже расстроилась, если б кто-то пытался мой торшер подорвать.
— Охранник твой где? — цедит пернатый, осматриваясь.
— Ловит подозреваемого.
— Поехали, — коротко бросает Птица и разворачивается.
— Иди в машину пока. Мне нужно спросить разрешения у майора Грома.
— Грома?
Птица снова возвращает свое внимание к месту действия. Шарит прищуренными желтыми глазами по толпе и все-таки находит то, что ищет. Кого.
— Что же ты не сказала сразу, душа моя? — скалится он, наклонив голову. — Нужно поприветствовать старого друга.
— Да оставь ты его. Это место преступления, а ты посторонний, нельзя тебе сюда заходить.
— Думаешь, мне есть до этого дело? — почти даже искренне удивляется пернатый.
— Думаю, что нет. Но у Грома ты будешь первым подозреваемым. И он… идет сюда, да?
Это несложно понять по абсолютно кровожадному взгляду, которым Птица смотрит куда-то поверх моего плеча.
— Здравствуй, Игорь, — довольно протягивает он, ухмыляясь. — Вот это встреча. Как поживаешь?
— Майор, не надо, — прошу я, заметив свирепое выражение лица полицейского. — Ну серьезно, сюда уже журналисты подъехали. Вы же не будете атаковать Разумовского у них перед камерами.
— Буду, — сурово заявляет Гром и закатывает рукава.
— Не будешь, — прерывает его приготовления другой голос.
Позади майора замечаю невысокого полного мужчину в сером плаще. Он похлопывает Грома по плечу, поправляет свои усы и говорит:
— Пойдем, Игорек. Не надо оно тебе. Только из одного скандала вылез, сейчас еще в другом застрянешь. Давай, давай. Пойдем.
— Игорь, там…
Дубин осекается, заметив искрящееся напряжение вокруг. Еще немного, и молнии полетят. Я передвигаюсь так, чтобы точно встать перед Птицей. Пожилой полицейский смотрит на меня с сочувствием. Да знаю я все, знаю. Вы не знаете.
— Это начало, — говорит Гром, обращаясь уже ко мне. — Я предупреждал, что он тебя убьет.
— Полно тебе, Игорь, — вальяжно произносит Птица, поглаживая меня по плечам. — Есть способы проще. — Затылком чую фирменную птичью ухмылку. Он наклоняется и возле моей щеки шепчет: — Да и зачем же мне убивать единственную душу, которая верна мне?
— Прекрати выделываться, — чуть слышно прошу я, внимательно наблюдая за полицейскими.
Гром разворачивается и стремительным шагом удаляется, разве что не плюет нам под ноги. Его начальник, которого я все-таки вспомнила, идет за ним, что-то говорит. А Дубин остается стоять на месте, глядя то на Птицу, то на меня. Мне кажется, что в его глазах мелькает понимание, но он очень быстро опускает голову и спешит догнать майора.
Мне все-таки удается всеми правдами и неправдами уговорить Птицу сесть обратно в машину. Сама я возвращаюсь к полицейским и спрашиваю, можно ли мне идти. Они записывают мои контакты и просят не покидать город, пока со мной не свяжутся. Пообещав сидеть в Питере до конца дней своих, спешу откланяться, дабы любовь моя больная не устроила здесь фейерверк внеплановый.
Птица скучающе наблюдает, как я, кряхтя, забираюсь в машину. Хоть бы помог. Кое-как угнездившись, откидываюсь назад и закрываю глаза. Покойся с миром, моя любимая машинка, ты служила мне верой и правдой. Что ж за мразь с тобой так обошлась?
— Ты сегодня до скольких? — спрашиваю у Птицы, не открывая глаз.
— Весь день.
— И завтра?
— Только вечером. Сейчас твой чудо-мальчик спит.
— Ясно, — бормочу я, доставая телефон. — Ты пиццу ешь?
Меня не удостаивают ответом. Ну и ладно. Может, хоть Волков мне компанию составит. Хорошо, что он додумался сюда не тащиться. А то была бы у майора Грома ночь живых мертвецов.
— Испугалась? — вдруг интересуется Птица, наблюдая за моими манипуляциями с мобильником.
— Не успела. За машину обидно. Она ж меня из Вьетнама ждала.
— Я куплю новую.
— Нет, спасибо, — твердо говорю, убирая телефон.
— Я не спрашиваю.
— А я просто не возьму.
У меня только один вопрос: кто? Зная на него ответ, можно и причину найти. Опять наркоторговец или его таинственный покровитель? Или Гречкин узнал, что мы под него копаем? Взрывчатку подложили, пока я и Шура были в клубе, еще и место такое выбрали, чтоб не просматривалось. Интересно, те двое парней у входа уже ушли к тому моменту? Реально ли их отыскать? Они могли что-то видеть.
Я скидываю кроссовки и забираюсь с ногами на сиденье, обнимаю колени. Почему меня совсем не удивляет тот факт, что кто-то опять решил мне помочь отправиться в мир иной?
Рядом чувствую какое-то шевеление. Скосив глаза, вижу, что Птица сел ближе и положил руку на спинку сиденья, но никаких других телодвижений не следует. Очень тонко. Ладно, чего уже нос воротить? Я переползаю к нему, прижимаюсь к его боку и тихонько так сижу. Тело рядом, кажется, даже не дышит, и есть большая вероятность, что сигнал мною прочитан неверно, точнее, сигнала не было вообще, человеку просто так удобно сидеть. Я думаю о том, как потактичнее убраться восвояси, когда на плечо ложится теплая ладонь. Несмотря на сей щедрый жест, мой спутник ощущается абсолютно деревянным. Еще немного, и я решу, что он в опоссума играет.
— Ты говорила правду? — спрашивает Птица, махнув водителю, чтобы тот поднял перегородку.
— Когда именно?
— Когда разговаривала с Сережей в Москве.
— Я там много чего наговорила. Можно конкретнее? Или ты про то, что тебе придется меня убить, если хочешь избавиться? Это да, это правда.
Остается только радоваться, что у него нет когтей. Он бы точно с наслаждением впился бы ими в мое бренное тело.
— Если ты имеешь в виду ту часть, где было про прикосновения, то да, тоже правда. Я даже не понимаю, с чего такой сыр-бор по этому поводу? Тебя что, раньше никто не трогал?
— Хм.
Емко. Действительно, хм. Сережа не считается. Олег вряд ли горел желанием, да и Разумовский сам рассказывал, что с появлением Волкова Птица перестал быть ему нужен и отступил в тень. Кто еще-то? Слышала, что с майором Громом у них было чудное рандеву на двоих в офисе. Но оно, наверно, тоже не считается. Вот уж точно хм.
— Почему ты думаешь, что к тебе неприятно прикасаться? — спрашиваю я.
— Ты так уверена, что знаешь, о чем я думаю, душа моя?
— Я не уверена, поэтому задаю вопрос.
— Это глупый вопрос.
— Пожалуй.
Зевнув, устраиваюсь поудобнее, насколько возможно. Идиотизм со всех сторон. Еще и машину испортили, ну что за люди?
— Потому что во мне все то, что он ненавидит, — вдруг говорит Птица, глядя в окно. — То, что он вложил в меня, чему научил у себя в голове в приступах бессильной злости и страха. А там не было ничего, к чему хотелось бы прикасаться. И до недавнего времени меня это не волновало.
— А теперь?
— И теперь нет.
— Разве что самую малость?
— Еще меньше.
Куда уж меньше-то? Только в минус. Я разглядываю перегородку, пытаясь переварить услышанное, а заодно отрешиться от мысли, что кто-то опять меня чуть не грохнул. Интересно. По сути, единственная цель существования Птицы — защита Сережи, и ради этого он использует радикальные методы. Может ли он ее перерасти, эту цель? Нет, не бросить следить за его безопасностью, а стать достаточно самостоятельной личностью, которую волнуют не только кровь, огонь и кишки на стенах? Развить свои собственные желания, не связанные с обидами маленького мальчика?
— Я говорила правду, — напоминаю, заметив, что мы уже скоро будем дома. — Мне нравятся твои прикосновения. И нравится касаться тебя. Еще больше мне все это нравится, когда ты не грозишься через каждый час вышвырнуть меня из окна.
— Я никогда не грозился вышвырнуть тебя из окна. Но спасибо за идею, душа моя.
— Обращайся. Я больше не отношусь к тебе, как к злющей шизофрении своего парня. Ты — это ты, Сережа — это Сережа, а еще вы друг от друга неотделимы. И мне с вами обоими нравится. А дергаюсь я из-за того, что подсознательно жду от тебя кнута. Фигурально выражаясь. Сам виноват, запугал. Но я привыкаю. Будет очень мило с твоей стороны не отпихивать меня всеми четырьмя конечностями.
— Я попробую, — обещает Птица таким тоном, будто его заставили поклясться в любви майору Грому.
Ему кто-то звонит, и я собираюсь отстраниться. Рука на моем плече с места не двигается и мне не дает. Зато новости явно приятные, иначе откуда уже знакомая ухмылка, полная предвкушения какой-то пакости?
— Твой телохранитель не такой уж бесполезный, — заявляет Птица, запрокидывая голову. — Выпишу ему премию.
— Просветишь за что или моя жалкая плебейская душонка недостойна?
— Тебе понравится. Знаешь, почему лицо того человека показалось тебе знакомым? Это один из санитаров, который работал с нашим любимым доктором.
— Ты серьезно? — на всякий случай уточняю я.
— Есть новость еще лучше.
— С ним был доктор?
— Не совсем. Но и до него доберемся. А лучшая новость заключается в том, что он был одним из самых приближенных Рубинштейна. То есть одним из тех, кто мучил твоего драгоценного чудо-мальчика, и его уже везут к нам. Интересно, душа моя?
— Весьма, — бормочу я, лихорадочно соображая.
Остаток дня обещает быть насыщенным.