Часть 11
Я неспешно хожу вокруг мольберта и верчу в руке кисть. Со столика на меня с укором смотрит палитра со свежими акриловыми красками. В душе еще недавно теплилась надежда, что если начну смешивать цвета, то что-то да получится. Без толку. Только пальцы испачкала из-за излишнего волнения, да еще и не оттерла их вовремя. Прикусив кончик кисточки, останавливаюсь напротив окна, разглядываю серые тяжелые тучи, которые затянули небо. Грозу обещали еще ночью, но вот уже половина седьмого утра, а все по-прежнему тихо. И в квартире тоже тихо, Полина еще вчера перевезла последнюю коробку и ночь провела уже с Ваней на новом месте. Я же после возвращения с презентации запаслась энергетиками и заперлась в студии. На подоконнике теперь толпятся пустые жестяные банки.
Тишина, царящая в квартире, будто прижимает сверху вместе с осознанием собственного одиночества. Еще хуже — понимание того, что так будет день за днем.
Птичку завести, что ли? Попугайчика там какого-нибудь.
Я хочу отшвырнуть кисть подальше от себя, но потом вспоминаю, что этот набор был подарком Димы в честь моего возвращения, поэтому аккуратно кладу ее на столик. Брат предупреждал, что ехать в Санкт-Петербург — плохая идея, говорил, что ничего хорошего из моей затеи не выйдет. Однако я надеялась, что все будет иначе, и мое вдохновение вернется на круги своя, ведь я отпустила ситуацию. Да и развестись официально все-таки нужно.
Выяснилось, что мой почти бывший муж разводиться мирно не намерен. Скорее, из вредности, чем от какой-то большой любви.
Я не могу сдержать торжествующую ухмылку, когда вспоминаю первые статьи, посвященные вчерашней презентации, а особенно фотографии, где мы с Разумовским выглядим ну очень мило и влюбленно. Даже не заметно, что мой спутник пытается отодвинуться от меня, будто от чумной. Хреновый каламбур, не спорю. Удивительно то, что ни в одной статье не упоминалась история с арестом Сергея.
А вот перед Жарковским немного стыдно, получается, что мы перетянули все внимание от его книги на себя.
Кто-то даже умудрился заснять на видео мою выходку с водой.
Все это кажется не очень существенным, но в шесть часов утра мне уже звонил Славик с сообщением о том, что парочка довольно влиятельных людей заинтересовались моими услугами. Также он поздравил меня с успешным «выступлением», заявив, что может быть, союз с Разумовским принесет нам больше выгоды, чем вреда. Еле удержалась от того, чтобы его расстроить. По крайней мере, у меня теперь есть несколько неплохих заказов. Ипотека сама себя не выплатит.
Бросив последний взгляд, наполненный первозданной тоской, на холст, я покидаю студию. В матрасе больше нет необходимости, теперь у меня снова есть спальня. Большая пустая спальня. Задернув темные шторы, валюсь на кровать, даже не расправляя ее. Планов на сегодня у меня нет. Если не считать того, что я обещала позвонить Разумовскому по поводу дальнейших действий. Или лучше отправить сообщение? В моем окружении никогда не было людей с такой социальной тревожностью, поэтому я слабо представляю, что с ним делать. Наверно, все-таки через мессенджер свяжусь.
Зевнув, прикрываю глаза. Полежу еще пару минут, а потом напишу Сергею и займусь делами. Хоть какими-нибудь.
Просыпаюсь я от того, что в щель между занавесками заглядывает солнечный луч, который безжалостно опускается мне на лицо. Поморщившись, переворачиваюсь на бок и тянусь к телефону, оставленному на тумбочке. Ну конечно. Середина дня, иначе солнца бы с этой стороны не было. Некоторое время тупо пялюсь на светлые обои, затем все-таки делаю над собой усилие и сажусь, открываю несколько новых сообщений. Парочка от Ангелины, где она нахваливает меня на все лады. Видимо, скандала не случилось. Закатив глаза, отписываюсь дежурными фразами и листаю дальше. Леша просит его забрать после занятий. Так, судя по времени, еще успею. Несколько сообщений от Сергея. Блин, совсем забыла о нем.
«Здравствуй, Ася. Я хотел уточнить, во сколько мы сегодня встретимся»
«Может, тебе будет удобно в 10?»
«Нет, прости, в 11»
«Прости, что надоедаю»
Все сообщения присланы с интервалом примерно в минут двадцать. Сбросив остатки сна, решаю просто набрать его номер. Разумовский отвечает почти сразу, и во мне зачем-то зарождается надежда на то, что он ждал. Здравый смысл ее топчет, потому что Сергей, скорее всего, в принципе с телефоном не расстается.
— Привет, извини, я заснула случайно, — скороговоркой выдаю, едва услышав голос на той стороне линии. — Бессонная ночь. Ты все еще можешь встретиться со мной сегодня?
— Конечно, — тут же отвечает он.
— Ладно, тогда через два часа будет нормально? Я заберу брата с учебы, закину его домой и буду свободна. Можем встретиться в кофейне на Казанской улице. Знаешь, где это?
— Я… Да, я знаю. Точнее найду. — Он замолкает, словно с силами собирается, через несколько секунд продолжает: — Х-хорошо, Ася. Давай встретимся там.
А, ну да.
— Хотя знаешь, может, я лучше приеду к тебе в офис? Голова болит, а в кофейне будет шумно. Ты не против?
— Не против, — быстро отвечает Разумовский и, кажется, облегченно выдыхает. Почти наяву вижу, как он открывает до этого зажмуренные глаза.
— Хорошо, я напишу, как разберусь с Лешей.
Закончив разговор, сползаю с кровати и иду в душ. Пора заканчивать с такими ночными посиделками, все равно от них нет толку. Только пальцы потом отмывать. После водных процедур, топаю обратно в спальню, куда Полина вчера любезно перетащила все мои вещи, разобрала чемоданы и разложила одежду по полочкам. Вот вроде и поблагодарить нужно, а хочется только ругаться, потому что я несколько минут пытаюсь понять, что и где лежит. В конце концов, вытаскиваю светлые джинсы и бежевый свитшот. В коридоре снимаю с вешалки кремового цвета кардиган, рассудив, что все равно буду в машине или в помещении, так что весенний промозглый ветер до меня не доберется. Затянув шнурки на кедах, выхожу из квартиры и отправляю Леше сообщение о том, что скоро приеду за ним.
— Алексей Юрьевич, ну какого черта? — спрашиваю я, наблюдая, как он, кряхтя, усаживается на переднее сидение. На скуле красуется здоровенный синяк, а рука перемотана бинтом, который отлично видно из-под легкой куртки. — Что ты натворил опять?
— Чего сразу опять-то? — возмущается брат, но под моим выразительным взглядом сникает и, опустив очи долу, делает вид, что ему стыдно. Ага. Купилась, конечно. — Ну, подрался. С кем не бывает.
— Действительно. Что не поделили? Девушку?
— Да почему именно девушку?
— Как зовут?
— Арина, — мечтательно тянет Леша.
— Ясно. Тебя домой или ко мне?
— К тебе давай. — Брат потягивается и вздрагивает от боли. Надо бы его к врачу завтра оттащить, если не пройдет. Возможно, за уши. — Есть пожрать что-нибудь?
— Рэд булл, — радостно сообщаю, листая меню кофейни, в которую собираюсь завернуть. Леша ворчит, я же делаю скрины и отправляю Разумовскому с просьбой написать, что ему взять. Отложив мобильный, поворачиваюсь к братцу. — Не бухти. Сейчас кое-куда заедем, куплю тебе еды. Потом закину домой и по делам поеду. Завтра к врачу пойдем.
— Че у тебя за дела? — спрашивает Леша, делая попытки закинуть ноги на приборную панель. Я не реагирую, отлично зная, что ничего у него не выйдет, слишком длинный.
— Мне к Разумовскому нужно, кое-что обсудить. А если ты будешь продолжать так скалиться, то завтра еще и к стоматологу поедем.
— Скучная ты, Аська, — протягивает брат, но лыбиться перестает. Под моим строгим взглядом застегивает ремень безопасности и показывает мне язык, не особо таясь. — Ты в сеть вообще заходила? Там куча постов о вас. Ты реально вылила воду на сына Борисова?
— Реально, — бормочу я, заводя двигатель.
— Ну ты, мать, даешь, конечно. — Леша снова расплывается в довольной ухмылке. — Я знал, что Серега на тебя будет хорошо влиять.
— Ой, да иди ты. Лучше пробки глянь.
Брат фыркает, но тянется за телефоном. На некоторое время мой мозг остается в безопасности.
— Я у тебя останусь сегодня? — спрашивает Леша, попутно указывая мне, по какой дороге поехать лучше.
— Да, — быстро соглашаюсь.
— Совсем отстойно одной?
— Да, — повторяю, притормаживая на светофоре.
Мягко сказано. Я попросту варюсь в собственном одиночестве, приправленном мыслями о том, что моя жизнь летит в задницу, а самым частым занятием стало разгадывание ребуса под названием «Когда все пошло не так?». История с Разумовским стала приятным отвлечением от самозакапывания, что уж тут юлить.
— Родители вернутся к выходным? — интересуюсь я, мельком глянув на Лешу.
— Вряд ли, — говорит он, не отвлекаясь от телефона.
Да уж, мама и папа, безусловно, заслужили спокойную и размеренную жизнь после того, как вырастили дурдом из трех детей. Вот только они забыли, что еще есть четвертый. Пусть Леше и восемнадцать, но это же не означает, что ему не нужно родительское внимание.
— Не переживай, заяц, — ерошу брату волосы на макушке. — Приедут попозже.
— За дорогой следи, — безразлично отзывается он.
Сообщения от Сергея я так и не дожидаюсь, даже после уточнения, поэтому в кофейне делаю заказ на свой вкус. В итоге получается латте на миндальном молоке, карамельный раф, куда я мстительно прошу добавить взбитые сливки и посыпку (а нечего меня игнорировать), и шоколадные кексы. Сам заказ прошу приготовить к определенному времени, чтобы забрать его на обратном пути. Поскольку я здесь частый гость, мне не отказывают. Брат от всего отмахивается, потому что «все фигня». Проверив опять телефон и ничего там не найдя, деловито интересуюсь:
— Мак?
— Мак.
Смирившись, прошу упаковать заказ в термо-пакет, оплачиваю и иду к машине. Если не засяду потом в пробке, кофе еще будет горячий.
— Фу, как ты это куришь? — морщится Леша, заметив в моей руке виноградную электронную сигарету.
— Молча и с удовольствием, — меланхолично отвечаю, приоткрывая окно в машине. — Ты на выставку придешь?
— Придется, ты ж не отцепишься.
Кивнув, выруливаю с парковки кофейни, пока брат ищет в телефоне ближайший Макдональдс. Сообщения от Разумовского все еще нет. Почему меня это вообще волнует? Дела у человека.
— Сделай мне одолжение, — прошу я, выпустив изо рта облачко виноградного пара. — Заканчивай свои подколки с Чумным Доктором.
— Я еще и не начинал особо, — закатывает глаза Леша, но я не отстаю.
— И по поводу отношений между мной и Сергеем тоже. Меня можешь троллить сколько влезет, но от человека отцепись.
— Это же просто шутки, я не виноват, что вы такие нудные. Я ж ничего серьезного не имею в виду.
— Заяц, нет разницы, что за посыл ты вкладываешь в шутку и какой в ней градус серьезности, если человеку от нее некомфортно.
— Ты так мило его защищаешь. Ла-а-адно, больше не буду.
Надо же, какие мы покладистые. Может, и к врачу завтра без воплей пойдет? Мысленно хихикая, я останавливаю машину возле МакАвто и откидываюсь на сидении, чтобы Леша сделал заказ. Целую минуту у меня действительно получается сидеть смирно, но потом опять тянусь к телефону. Дождавшись, когда брат выпрямится, я проверяю мессенджер. Ничего. Поразмыслив пару секунд, набираю номер Разумовского. Не отвечает. Может, у него появились срочные дела и наша встреча отменяется? Что ж, отправлюсь домой вместе с братом.
Забрав заказ, Леша довольно копается в пакете. Да, плохая из меня будет мать, если даже сестра не очень. Сама себе обещаю вечером заехать в магазин и приготовить что-нибудь нормальное, если еще не разучилась. В Ханое готовил в основном Димин парень, а когда я вернулась в Питер, Полина и близко меня к плите не подпускала, заявив, что она еще помнит. Что она там помнит мне так и не удалось выяснить.
— Тебя во сколько ждать? — спрашивает Леша перед тем, как вылезти из машины.
Я открываю рот, чтобы сказать, что иду с ним, но получается совсем другое:
— Часам к восьми.
Он машет рукой в знак прощания, я опять проверяю телефон. Все то же самое. Почему не домой-то? Ай, ладно. Всматриваясь в зеркало заднего вида, выезжаю с парковки.
***
Башня Vmeste, как и в предыдущие пару раз, встречает меня тишиной и пустотой. Охрана остановить не пытается, администратор лучезарно улыбается и провожает к лифту. Создается ощущение, что паренек рад хоть кому-то живому в этом небоскребе. Как только створки закрываются, я поворачиваюсь к экрану.
— Привет, Марго.
— Здравствуй, Ася.
Это нормально, что каждый раз, когда она отвечает, мне хочется по-детски завизжать от восторга? Никогда раньше не общалась с ИИ такого уровня, и до сих пор не могу привыкнуть, что разумная программа общается, будто живая. Не могу отказать себе в удовольствии, поэтому спрашиваю:
— Как дела?
— Все хорошо, Ася. Сергей ждет тебя наверху.
— С ним все в порядке? — неожиданно вырывается у меня.
— Его состояние в пределах нормы.
Будем считать, что ответ положительный. Закусив губу, я чувствую, как предательски быстро колотится сердце. С чего вдруг? Оборачиваюсь. Ну еще бы, если задняя стенка лифта совсем прозрачная. Неудивительно, что тут людей тахикардия накрывает. Разумовский бы еще пол прозрачный здесь установил.
Коридор, ведущий в офис Сергея, как обычно пуст. Я жду, пока Марго разрешит мне войти, и толкаю ладонью дверь. Разумовский сидит на диване, перед ним раскрытая аптечка, содержимое которой вывалено на стол. Одной рукой он шарит по медикаментам, другая лежит на колене. Подняв на меня взгляд, Сергей вскакивает на ноги и делает шаг вперед, впечатываясь коленом в гладкую деревянную поверхность. Останавливается, втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. С руки падают куски ваты, испачканные в крови.
— Боже, что случилось? — спрашиваю я, стряхнув оцепенение. Быстро подхожу к дивану, ставлю пакет на стол.
— Прости, Ася, телефон был на беззвучном, и я просто не слышал звонков, хотел позвонить, когда закончу с этим, и…
— Что у тебя с рукой? — перебиваю его, заметив, что в крови выпачкана не только вата. — Ты порезался?
— Зеркало разбил, — тихо отвечает он.
Да, ему только семь лет несчастья не достает. Хватаю его за плечо и подталкиваю обратно к дивану.
— Садись скорее, нужно вызвать «Скорую». Я сейчас…
— Не нужно, — останавливает меня Разумовский. — Все нормально, я сам справлюсь.
Просто подожди немного.
— А вдруг осколки в порезе застряли? Тебя должен осмотреть врач.
— Никаких врачей, — трясет головой Сергей. — Я сам.
Ну что за детский сад, черт бы его побрал? Выдохнув, кидаю сумку на диван и сажусь рядом с Разумовским.
— Давай помогу хотя бы. Можно?
Я тянусь к его поврежденной руке и замираю, не дотрагиваясь. Сейчас Сергей выглядит в два раза бледнее, чем обычно. Наверно, это из-за черной водолазки, явно не самый выгодный для него цвет. Разумовский неуверенно смотрит на меня своими невозможно синими глазами и кивает. Я осторожно беру его руку и подтягиваю поближе, чтобы лучше рассмотреть два неровных пореза. Как так можно было разворотить зеркало? Ладонью он по нему стучал, что ли? Навскидку осколков не видно, но ведь какая-то мелкая крошка все равно могла попасть в рану. Сейчас я вряд ли уговорю его отправиться в больницу, но может, завтра получится. Впихну их в кабинет травматолога на пару с Лешей и умчусь в закат с радостными воплями о том, что теперь это не моя проблема.
— Где здесь ванная комната? Нужно смыть кровь. Запястье целое или тоже порезал?
— Не порезал, — говорит Сергей, натягивая рукав водолазки пониже. — Пойдем, я покажу, где ванная.
Он направляется к дальней двери, которая находится недалеко от ниши. Я в очередной раз задаюсь вопросом, что здесь было? Мы проходим по коридору, только уже без мониторов, и упираемся в перекресток с несколькими дверьми. Разумовский открывает ту, находится прямо напротив, включает свет и пропускает меня вперед. Я захожу в небольшую, стильно оформленную комнату и сразу подхожу к квадратной раковине, встроенной в широкую деревянную тумбу. Рядом лежат чистые белые полотенца. Я раздумываю над тем, чтобы вернуться в офис и взять салфетки, которые приметила в аптечке, но затем просто спрашиваю у Разумовского, который сел на закрытую крышку унитаза, могу ли использовать полотенца, чтобы смыть кровь. Он кивает. Я смачиваю одно и присаживаюсь перед ним на колени. Сергей старательно отводит взгляд.
— Ты не боишься крови? — спрашивает он, рассматривая что-то на стеклянной дверце длинной душевой кабины.
— У меня же младший брат, — говорю я, аккуратно стирая красные потеки с ладони. — Он столько раз разбивал коленки, что удивительно, как следов не осталось. А еще кровью можно рисовать.
Разумовский не удерживается и, вздрогнув, переводит на меня ошарашенный взгляд.
— Шучу, — пожимаю плечами. — Или нет. Лично я не пробовала, но знаю художника, который частенько навещает мясные лавки.
— Это… — Разумовский замолкает, его ощутимо передергивает.
— Стремно, да. Одна из причин, по которой я отказалась в свое время с ним работать. Ну и плюс он просто жуткий. Готово. Теперь подставь руку под воду. — Я делаю напор послабее. — Вот так. Пойдем, нужно обработать и забинтовать.
Вернувшись в офис, мы снова устраиваемся на диване, и теперь уже я роюсь в рассыпанном содержимом аптечки, достаю перекись, салфетки, пузырек йода, который выглядит так, будто его приобрели еще во времена Советов, и упаковку стерильных бинтов. Разложив салфетки на колене Сергея, пристраиваю сверху поврежденную руку и тонкой струйкой лью на рану перекись. Разумовский вжимает голову в плечи, но не издает ни звука. Чтобы как-то отвлечь его, рассказываю про статьи о вчерашней презентации, которые прочитала, пересказываю хвалебные оды, которые посвятила мне сегодня Ангелина Валерьевна.
— Надо полагать, она довольна, — усмехаюсь, откладывая перекись.
— Наверно, — чуть улыбается Сергей, наблюдая за тем, как я раскручиваю пузырек с йодом и ищу в аптечке ватные палочки.
— Ты опять не берешь трубку, когда она звонит?
— Она всегда может подняться в офис.
— А Марго всегда может сказать, что ты адски занят. — Я смазываю йодом края порезов, стараясь не попасть в раны. — Кстати, давно хотела спросить. Что было на той стене? Она выглядит какой-то… незаконченной.
— Там была картина, — помедлив, отвечает Разумовский.
— А что за картина?
— «Рождение Венеры», репродукция.
Я чуть не попадаю ватной палочкой в порез.
— Серьезно? А что с ней случилось?
— Ее повредили при… — Сергей замолкает, пытается подобрать слова. — При задержании. Я отдал ее на реставрацию, но не уверен, что повешу обратно.
— Почему?
— Я… Не знаю, как объяснить.
— Ты можешь просто не объяснять, если не хочешь, — удивленно говорю я, открывая упаковку с бинтом. — «Венера» прекрасна, без сомнений, но если тебе неуютно в ее «обществе», никто тебя не осудит. Я уж точно. Чуть-чуть поверни руку. Да, вот так.
— А какие картины нравятся тебе? — спрашивает Разумовский, наблюдая за тем, как я бинтую его ладонь.
— Если брать классиков, то Ван Гог «Цветущие ветки миндаля» и «Звездная ночь». Банально, да.
— Вовсе нет, — негромко возражает Разумовский.
— Знаешь, когда-то я могла часами рассматривать эти картины, подмечая каждую деталь. Особенно «Миндаль». Меня так восхищало, как в ней сочетаются восточная и западная культуры, с каким мастерством выполнены контуры и детали, сам символизм цветущего дерева. В общем, меня нельзя пускать в картинную галерею, я оттуда до закрытия не выйду. Что касается современных художников… Отведи большой палец подальше, нужно закрепить повязку. Из современных мне нравится Войцех Бабски и Дженни Савиль. Повязка не давит?
— Нет. — Сергей поднимает руку и на пробу поворачивает кисть вправо и влево. — Спасибо тебе.
— Можно еще спрошу? А что было там? — указываю на противоположную стену, которая после усилий ремонтников выглядит уже гораздо лучше.
— О, там, — Разумовский опускает взгляд и даже позволяет себе улыбнуться чуть более открыто, чем обычно. Он двигается назад, ближе к спинке, и, скинув обувь, сгибает ногу и ставит ее на диван. — Сейчас это кажется немного глупым. Я установил туда автоматы. Как те, что в торговых центрах.
— Со всякой вредной снедью? — уточняю, складывая аптечку.
— Да. — Разумовский склоняет голову набок, рассматривая пустую стену. — Закрыл детдомовский гештальт. Их тоже зацепило, как и картину. После окончания ремонта, поставлю обратно.
— Это круто. Нет, серьезно, отличное решение. Чувствую себя вконец испорченной, потому что я бы поставила бар.
— Я могу выделить под него место для тебя, — говорит Сергей, но тут же вздрагивает, здоровой рукой трет ухо.
Мне хочется пошутить по этому поводу, но слова застревают в горле. Отступившая было тоска, которая теперь следует за мной повсюду, возвращается с новой силой.
— Сомневаюсь, что ты успеешь установить его за оставшиеся пару дней, — замечаю я, потянувшись к пакету.
— Д-да, я… Просто шутка. Не обращай внимания. Это мне?
— Ты не ответил на сообщения, и я взяла на свой вкус. Еще даже не совсем остыл. Вот еще кексы, они у них обалденно вкусные. Я, кстати, завтра повезу брата в больницу, не хочешь с нами? Покажем твою руку врачу.
— Нет, — Сергей сразу мотает головой. — А что с твоим братом?
— Подрался, представляешь? — Я делаю глоток из своего стакана и усаживаюсь поудобнее. — Засранец мелкий, вечно влипает во все, во что только можно влипнуть.
И здесь нет ни капли преувеличения. Когда я только начинала рисовать масляными красками, девятилетний Леша решил, что ему тоже надо. Отмывали потом идиота неделю, если не больше. Я честно предлагала так оставить. Разумовский тихо смеется после моего рассказа и говорит, что сам когда-то давно пытался рисовать. До масла не дошел, но даже карандаши при должном умении пачкают кожу, и он нередко ходил с разноцветными руками, пока не забросил это дело. На мое удивление объясняет, что искусство всегда любил, и рисовать ему тоже очень нравилось, но дети и некоторые учителя почему-то вечно над ним издевались из-за этого. И он с головой погрузился в математику.
— Теперь я просто обязана затащить тебя в свою студию, как рука заживет.
Едва слова слетают с губ, как я тут же жалею о них. Осознание того, что после выходных мы больше не встретимся, бьет под дых, и если бы его можно было попробовать на вкус, оно бы отдавало горечью. Неужели меня настолько грызет одиночество, что я уже к первым встречным прикипаю? Впрочем, Разумовский не ощущается, как первый встречный. Он нервный, робкий и местами странный, но с ним на удивление… приятно.
Да, я определенно двинулась от одиночества.
Эта мысль не покидает мою голову всю обратную дорогу до дома, даже в магазине, закупая продукты, я не могу толком ни на чем сосредоточиться. Мы проговорили еще довольно долго, снова вернувшись к теме искусства, зацепились не только за картины, но и за скульптуры, даже некоторые особенности питерской архитектуры умудрились обсудить. Но внутри у меня продолжало что-то неприятно тянуть, далеко не в физическом плане.
Как только я захожу в квартиру, из гостиной выныривает Леша и забирает у меня пакеты, чтобы отнести их на кухню. Попутно он жалуется на противного препода, который задал им кучу домашки на завтра, и теперь ему придется зубрить вместо того, чтобы играть в приставку всю ночь. Я киваю и поддакиваю.
Сама же то и дело возвращаюсь к той робкой надежде, которая промелькнула на лице Разумовского после моих слов о студии. И тут же погасла, стоило нам обоим вспомнить, что все это не всерьез.