Часть 9
Сидя на высоком стуле, я вытягиваю ногу и перебираю пальцами по полу, чтобы сделать полный оборот вокруг своей оси. Раз двадцатый, наверно. Закончив, смотрю прямо перед собой. Одна карандашная линия на чистом холсте. Плод многочасовых трудов. Твою же ж мать. У меня крепнет дикое желание как следует пнуть чертов мольберт, будто он виноват во всех моих бедах. Я прикусываю кончик карандаша. Возможно, так и есть. Если бы я в свое время забила на тягу к живописи и занялась чем-то более приземленным, но очень полезным, не влезла бы в публичность, то может и брак бы по звезде не пошел.
Выругавшись, трясу головой. Стоп. Кидаю карандаш на столик рядом с мольбертом. Вот на этом, пожалуй, стоит закончить, иначе год психотерапии можно смело спускать в трубу.
Встаю и подхожу к холсту сбоку. Может, если взглянуть под другим углом?.. Ну да. Будет просто холст под другим углом. Нахмурившись, скребу ногтем поверхность. Моя психотерапевтка сказала, что это пройдет. Жаль, не уточнила, когда именно. Последний раз глянув на холст, выхожу из студии, которая заодно служит мне спальней, пока Поля не уехала. Надувной матрас всегда выручает.
Стоит мне зайти на кухню и обреченно упасть на стул, как Полина ставит передо мной большую кружку крепкого черного чая с лимоном и тарелку с омлетом. И ни о чем не спрашивает. За последнее я очень ей благодарна. Вдвойне благодарна за то, что разговоров о моем бегстве она тоже не заводит. Они с Димой совсем не ладят, поэтому Поля была вне себя от ярости, когда мы уехали. Она считает, что он поступил очень неправильно, когда увез меня из семьи.
О том, что мое совершеннолетие наступило семь лет назад, она иногда благополучно забывает.
— Это пройдет, — говорит Полина, присев напротив. Надо же, точь-в-точь то, что говорила психотерапевтка.
— Когда-нибудь, — соглашаюсь, ковыряясь вилкой в омлете.
Когда меня все забудут, и мои картины перестанут быть нужны хоть кому-то. Да.
— Я приготовила тебе платье для сегодняшней презентации, — говорит Полина, размешивая сахар в кофе. — Даже два. Второе тебе точно понравится.
— Спасибо, — бурчу, уткнувшись в кружку.
Моя чудесная заботливая и понимающая сестра. Мне хочется выть.
— Я бы еще предложила взять что-нибудь для самообороны, — как бы между прочим произносит Поля.
— От кого обороняться?
Сестра задумчиво рассматривает свои алые ногти, непринужденно улыбается.
— Ты говорила, что тебя будет сопровождать Разумовский?
— А. Ага. То есть ты предлагаешь тыкать в человека шокером на любое его подозрительное движение? И все это на глазах у журналистов?
— Я просто беспокоюсь, Ася.
— Я понимаю. Но прошу тебя, отстань уже от Разумовского. Нормальный он, только дерганный. Не имеет он отношения к Чумному Доктору, ты же видела его.
— Ась… — Сестра отодвигает кружку и тихо говорит: — Я решила перестраховаться и пообщалась с полицейскими, которые приехали на задержание…
— И я не хочу знать, что они тебе нагородили. Серьезно, Поль, не лезь к нему. Человеку и без этого хреново живется сейчас. Пойдем лучше платья твои смотреть.
— Они твои, вообще-то. И ты слишком доверчивая, — ворчит сестра, но тему не продолжает.
Залпом допив остатки чая, я отодвигаю тарелку с нетронутым омлетом и направляюсь в спальню сестры. Сама она идет за мной, попутно отчитывая за несъеденный завтрак. Я киваю. Да, с аппетитом проблемы. Нет, ласты от недоедания не склею. В конце концов, энергетик — тоже своего рода еда, там есть углеводы.
— Вот!
Полина торжественно указывает на два платья, разложенные на идеально заправленной кровати. Одно черное, с кружевными рукавами и небольшим треугольным вырезом, длина чуть ниже колена, если я правильно помню. Моему бывшему мужу оно нравилось. Второе фиолетовое, вырез здесь ниже, но до вульгарности не дотягивает. Рукава длинные, само платье чуть-чуть не доходит до колена, снизу чуть асимметричное. Красивое.
— Это, — машу я рукой на черное.
— Это? — удивленно переспрашивает Поля. — Но я думала, что тебе понравится второе, ты его даже не надевала ни разу. К нему можно добавить что-нибудь эдакое, что ты обычно носишь, и…
— Забей, — говорю я, шлепая обратно в студию. — Пусть будет черное.
Упав на матрас, пялюсь в потолок. Я давно не участвовала в подобных мероприятиях, хотя раньше старалась не пропускать их. Славик говорил, что мне нужно бывать на них как можно чаще и ярче, что я и делала. За что, конечно, получала порцию домашнего скандала, приправленного осуждением. Сейчас скандалить некому, а я выбираю траурное платье. Не хватает только вуали и платочка.
— Блин, — зло шепчу, переворачиваясь на живот.
Во всем есть плюсы, так? Зато этот наряд точно подходит для официального мероприятия. И с Разумовским мы, вероятно, будем нормально смотреться. Он же публичная личность, наверняка ему подберут подобающий образ. Мой привычный стиль точно не впишется. У меня появляется желание застонать в голос, что я и делаю.
Нормально смотреться… Почему меня вообще должно волновать, как буду смотреться рядом с ним? Человеку я явно не нравлюсь, между нами сплошной фарс, и в скором времени мы вообще больше не увидимся, так какая разница? Я дергаю свою широкую синюю футболку, которая задралась. Мне не нужно ни на кого оглядываться и искать одобрения, рядом больше нет человека, осуждающего малейшие попытки выделиться и выйти в свет так, как я хочу.
Закусив губу, сползаю с матраса и возвращаюсь в спальню, хватаю черное платье и швыряю в самый дальний угол шкафа. Немного подумав, вытаскиваю его, несу на кухню и под удивленный взгляд сестры запихиваю в мусорное ведро. Полина с усилием проглатывает кофе, который успела отхлебнуть, и, закашлявшись, показывает мне оттопыренные большие пальцы. Поклонившись, топаю к неразобранным чемоданам.
К вечеру у меня появляется странное, давно позабытое ощущение. Стоя напротив зеркала в спальне, осознаю одну простую вещь: я себе сейчас нравлюсь. Поправляю рукава платья, любуюсь ассиметричным узким подолом, черными ботильонами с заклепками и на каблуке. Из-за них даже ноги кажутся чуть длиннее. Поправляю нарочито небрежно уложенные светлые волосы (боже, храни старших сестер). Они отросли уже ниже плеч, что очень хорошо, потому что незадолго до отъезда я в лучших традициях обрезала их под каре.
— Ты красивая, — торжественно заявляет Полина, глядя в зеркало вместе со мной.
Скептически хмыкаю, рассматриваю теперь уже ее отражение. Все мы отлично понимаем, кто тут красивый на самом деле, но я выгляжу тоже вполне ничего. Сестра предлагает мне какую-то яркую помаду, на что я лишь качаю головой. Тогда она, вздохнув, сует мне в руки мою любимую. Ей персиковый цвет совсем не нравится, а вот я наоборот люблю его.
— Отлично, — резюмирует Поля, кидая мне черную кожаную куртку, достаточно легкую, чтобы не казаться громоздкой. — Подцепи там кого-нибудь. Для здоровья и самоутверждения.
— Фи. — Схватив маленькую черную сумочку, показываю сестре язык. — Я там не одна буду, не забывай.
— Хотела бы забыть, — бормочет Полина. — Будь осторожна, пожалуйста. Если почувствуешь что-то недоброе с его стороны, сразу звони мне. Я приеду и заберу тебя.
— И заодно сядешь за убийство. Спасибо, Поль, ты лучшая.
Глянув на экран телефона, где уже пришло сообщение от Сергея, я выхожу из квартиры и спускаюсь вниз, где меня ждет машина. Красивая, стильная, явно дорогая, но не вычурная. Мысленно ставлю Разумовскому плюсик и удивленно останавливаюсь, когда из автомобиля выходит он сам. Думала, он меня встретит на месте. Забавной и в какой-то степени милой неожиданностью стали те самые потасканные жизнью кеды у него на ногах, которые крайне странно смотрелись с классическим костюмом.
— Здравствуйте, Ася, — говорит он, протягивая руку. Я недоуменно пожимаю ее, чуть коснувшись. Спохватившись, Сергей бормочет: — Простите.
Он собирается обойти машину, чтобы сесть, но потом тормозит на половине пути и быстро возвращается, едва успевая открыть мне дверцу, хотя уже к ней тянусь. Интересно, если я сейчас устрою сцену по поводу независимости, его коротнет? Плохая Ася, нельзя так. Поблагодарив, сажусь, обмениваюсь приветствиями с водителем. Разумовский возвращается на свое место и жмется максимально близко к двери и подальше от меня. Интересно, он со всеми людьми так или я ему персонально чем-то не угодила?
Вечер обещает быть веселым.
Я рассматриваю проносящийся в окне город и стараюсь ни о чем особо не думать, потому что мысли старательно пытаются вернуться к творческим провалам. Можно еще покомплексовать из-за антипатии к моей персоне человека на соседнем сиденье. Что будет, если на презентации я возьму его за руку для фотографов? Представив себе готовый материал, пытаюсь не рассмеяться. Да уж.
— Вы… — подает голос Разумовский, но под моим взглядом осекается. Сцепив руки в замок, предпринимает новую попытку: — Вы хорошо сегодня выглядите, Ася.
— Спасибо, — учтиво киваю и замечаю: — Вы тоже. Но я думала, что мы перешли на «ты».
— Да, простите. Прости.
Он отворачивается. Кажется, у меня талант заставлять его чувствовать себя неловко.
— Сергей, по поводу презентации… — Вопросительно смотрю в сторону водителя. Разумовский кивает. Значит, хотя бы здесь придуриваться не надо. — Я давно не посещала подобные мероприятия. Ты не будешь против, если какое-то время я буду держаться только рядом с тобой? Пока заново освоюсь.
— Конечно. — Разумовский мелко кивает, а через несколько секунд тихо сознается: — От меня не будет много пользы, Ася. Я тоже давно не был на таких встречах, да и раньше…
— Тебе будет там неуютно из-за большого количества людей и внимания? Или из-за контингента?
— Из-за всего, — еще тише говорит Сергей. Глянув на меня из-под упавшей челки, добавляет: — Мне хочется заранее извиниться перед тобой за сегодняшний вечер.
— Ты за последние несколько дней наизвинялся на месяц вперед. Забей, — легкомысленно отмахиваюсь, устраиваясь на сиденье поудобнее. — Просто дай мне немного времени, чтобы осмотреться. Дальше я постараюсь перетянуть их внимание на себя, чтобы к тебе не лезли. Может, вытворю что-нибудь эдакое.
— Ты не обязана, — бормочет Разумовский, смутившись.
— Если бы не я, тебе бы вообще не пришлось туда идти и испытывать дискомфорт. Поэтому я прикрою тебя, если что.
— Спасибо.
Разумовский отворачивается к окну, я делаю то же самое. Мысленно перебираю в голове все, что успела узнать о Владимире Жарковском, авторе презентуемого романа. Не ударить бы сегодня в грязь лицом. Есть вероятность, что журналисты будут особенно беспощадны, придется выложиться по полной. В крайнем случае, швырну в самых настырных визитки с именем Доманской Полины Юрьевны. Обычно ее успехи на адвокатском поприще охлаждают пыл слишком наглых представителей СМИ.
— Ася, можно вопрос?
Я возвращаю внимание к Разумовскому, он же на меня не смотрит.
— На предстоящей выставке будут твои новые работы?
Ага, иллюстрации для рекламного буклета. На самом деле, есть у меня парочка картин, которые не выставлялись ранее. Славик тогда посоветовал приберечь их на всякий случай, ведь проблем с материалом для выставок у меня не было. Вот и пригодились. Они, конечно, мрачноватые, но и написаны были под влиянием не самых лучших эмоций.
— Нет, несколько старых, которые ранее не выставлялись, — отвечаю я и внезапно признаюсь: — У меня сейчас некоторые проблемы с творчеством.
— Из-за развода? Прости, если лезу не в свое дело.
— Все в порядке. Да, из-за развода и всего, что ему предшествовало. Я… Я не могу сейчас взяться за кисти, у меня совсем ничего не получается. Наверно, нужно еще немного времени.
А может быть, я и не была никогда хорошей художницей, и все, что имела, было заслугой классного агента. И сейчас все пришло к своему логическому завершению.
— Он тебя обидел? — негромко спрашивает Сергей. — Я могу чем-то помочь?
Мог бы, если б на самом деле был Чумным Доктором, у которого можно выпросить огнемет.
— Спасибо, но все уже движется к концу, — говорю я, улыбнувшись. — О, почти приехали.
Для проведения презентации командой Жарковского был арендован шикарный банкетный зал в одном из фешенебельных ресторанов Питера. Я бывала здесь ранее, на открытии самого заведения. Преподнесла владельцу в подарок одну из своих картин. Интересно, он ее сохранил? Повесил в одном из залов? Или запихнул в кладовку? Вот сейчас и узнаем. Надо же, судьба моей картины волнует меня гораздо больше, чем возвращение в свет.
— Давай договоримся, — прошу я, когда машина останавливается, чтобы пропустить кого-то. — Если станет совсем невмоготу, то скажи мне, и мы сразу уйдем.
Сергей качает головой, глядя через меня в окно, где яркими огнями мерцает вывеска. Довольно безвкусная, кстати.
— Тебе нужно здесь быть, — шепчет он.
Мне хочется вцепиться в него и трясти как грушу, попутно втолковывая, что никакая светская вечеринка не стоит того, чтобы его накрыла паническая атака, и я не бездушная идиотка, отлично это понимаю, к тому же слабо представляю, что делать в такой ситуации. Сцепив руки на сумочке, жалобно звякнувшей металлическими вставками, сдерживаюсь. Разумовский выглядит бледнее обычного, видимо, очень сильно нервничает. Если я на него сейчас накричу, лучше не станет.
— Пообещай, что скажешь, если станет паршиво, — снова требую, буравя его взглядом. — Если нет, то давай уедем сейчас.
— Обещаю, — говорит Разумовский, впившись глазами в толпу на входе. Дернувшись, хватается за воротник рубашки, пытаясь, видимо, его расстегнуть.
— Так. — Я кидаю сумку на сидение и подаюсь к нему. — Дай сюда.
Не обращая внимания на его попытки отодвинуться, освобождаю пару пуговиц из петель.
— Да, там полно придурков, — говорю я, убрав руки. — Но есть и хорошие, интересные люди. Правда, журналисты точно хотели бы впиться в тебя как клещи, это все-таки их работа. Но они не станут. Во-первых, там полно охраны, во-вторых, я не позволю. Давай переживем этот вечер и выставку. Все будет нормально. Договорились?
Разумовский опять кивает. Я ободряюще улыбаюсь ему. Нас ждет просто фееричный провал по всем фронтам.
— Отлично. Сейчас выйдем из машины, и я возьму тебя за руку, чтобы создать какую-то видимость, что мы вместе. Это приемлемо?
— Зачем ты спрашиваешь? — удивляется Сергей, отвлекаясь от окна. Автомобиль медленно двигается вперед.
Чтобы тебя не хватил инсульт от неожиданности, елки-палки.
— Просто предупреждаю, на всякий случай. Не люблю доставлять людям лишний дискомфорт, знаешь ли. Идем?
Если бы я хоть примерно представляла, кому надо молиться в таких случаях, то обязательно бы сделала это. Но наши родители — убежденные атеисты, любовь к религии нам никто в семье не прививал. Поэтому на подходе к внушительным фигурам охранников мне остается только уповать на какие-нибудь космические силы. Толпа, кстати, не такая уж большая вблизи. Несколько фотографов уныло топчутся за ограждениями. Точнее, топтались, наше появление неплохо так разбавило их скуку, судя по всему. Особо ушлый даже пытается двинуться за ограждение, но под мрачным взглядом, брошенным одним из охранников, мгновенно сникает и отступает.
Никаких приглашений у нас даже не проверяли, хоть они и есть. Высокий широкоплечий мужчина только глянул на список в своих руках и тут же открыл дверь. Видимо, быть Сергеем Разумовским — это уже своего рода входной билет. Неплохо.
Так я думаю, когда вышеупомянутый гений дрожащими пальцами любезно помогает мне снять куртку. Сам Сергей Разумовский, кажется, сейчас предпочел бы стать кем угодно, но не собой.
Перед тем, как войти в распахнутые двери банкетного зала, сияющего огнями, я снова беру своего спутника за руку и натягиваю на лицо свою самую счастливую улыбку, какую только могу сыграть. На самом деле, сейчас я полностью разделяю желание Разумовского дать деру отсюда. Особенно когда при нашем появлении большая часть присутствующих оборачивается, прерывая свои разговоры. Такое ощущение, что даже музыка становится тише, что вряд ли, конечно. Я улыбаюсь еще шире, выходя чуть вперед, чтобы никто не заметил, как у Сергея уже второй раз за пять секунд дернулось плечо. Самые воспитанные люди тут же делают вид, что теряют к нам интерес, но некоторые продолжают исподтишка поглядывать. Несколько пялятся в открытую, особенно те двое парней, что стоят возле одной из колонн, перешептываются. У меня появляется желание вылить на них бокал с шампанским.
Сдержать его помогает появление автора, который с радостным возгласом направляется к нам. Я узнаю его, хоть на фото, найденном мной в Интернете, он выглядел моложе. Невысокий мужчина лет сорока с иссиня-черными волосами, зачесанными назад, огибает парочку, застывшую на пути. Маленькие глазки впиваются в нас, будто он нашел золотую жилу.
— Ты его знаешь лично? Книги читал? — успеваю я спросить у своего спутника, тот качает головой. — Поняла.
— Сам Сергей Разумовский! — громко возвещает Владимир Жарковский, раскинув руки в стороны, будто собирается обнять сразу нас обоих. Сергей дергается назад, но я вцепляюсь в его руку мертвой хваткой. Сам автор останавливается в шаге от нас, не делая попыток приблизиться, даже руки опускает. Улыбается во все тридцать два. — Я даже не думал, что вы согласитесь посетить мою презентацию, когда отправлял приглашение. Благодарю, что откликнулись. А ваша спутница?..
Ладно, он не силен в светском общении, это хорошо.
— Ася Доманская, — говорю, протягивая руку. Жарковский хватает мою ладонь и тянется, чтобы поцеловать ее, но я быстро превращаю это действие в рукопожатие. Вот еще. Улыбаюсь максимально дружелюбно. — Наслышана о вас, Владимир Алексеевич. Позвольте поблагодарить вас за приглашение, я как раз говорила Сереже о том, что хотела бы посетить вашу презентацию, а буквально через час нам пришло сообщение от вас. Представляете? Вы просто волшебник.
— Я лично рассылал все пригласительные, — подмигивает мне Жарковский и переводит взгляд на Разумовского. — Особо важным гостям я также отправил экземпляры моей новой книги. Могу я поинтересоваться вашим мнением о моем творении, Сергей Викторович?
— Ох, простите, Владимир Алексеевич. — Я неловко улыбаюсь и придвигаюсь ближе к Разумовскому, бросив на того влюбленный взгляд. — Сережа не успел ознакомиться с вашей книгой из-за меня. Я бросилась ее читать, как только увидела, и только сегодня утром вернула ему. — Погладив Разумовского по плечу, восторженно смотрю на автора.
— Это просто невероятное произведение! Захватывает с первой страницы. А главные герои? Они же потрясающие! Вы так чудесно прописали их характеры, что я до сих пор вижу Артема и Вику перед глазами. Спасибо вам за такое волшебное произведение!
— Ася, вы мне льстите, — с откровенно наигранным смущением заявляет Жарковский. О, еще как. Но по нему видно, что мои восхваления бьют в десятку. — Но я безумно счастлив, что моя книга нашла у вас такой отклик. — Он хватает с подноса подошедшей официантки два бокала с шампанским и протягивает нам, берет один для себя. — Предлагаю выпить за чудесный вечер в приятной копании!
Да, выпить — это отличное предложение. Краем глаза замечаю, что Разумовский бокал поднимает, но даже не подносит к губам. Для приличия даже улыбку выдавливает, но получает она какая-то ломанная, словно стоящий напротив человек ему крайне неприятен. Внезапно Сергей вздрагивает и оглядывается, будто заметил кого-то, но тут же выпрямляется. Пальцы впиваются в бокал так, что тот, кажется, вот-вот треснет. Опять мигрень? Ладно, понятно одно: Разумовского надо спасать. Хотя, если судить по его сжавшейся челюсти, то спасать тут надо скорее Жарковского. Чего он вдруг так разозлился на писателя? Или на кого-то другого?
— Мы вас оставим ненадолго, — говорю я, чуть наклонившись к Владимиру. — Нужно поприветствовать других гостей. Столько знакомых лиц! С нетерпением жду вашу речь, Владимир Алексеевич. Милый, пойдем?
Разумовский дергается и удивленно смотрит на меня.
— Д-да, Ася, конечно.
Извинившись перед Жарковским, утягиваю Сергея вглубь зала, чтобы затеряться в толпе. По пути он ставит бокал с нетронутым шампанским на ближайший стол с закусками. Я делаю то же самое, допив напиток залпом. Пожалуй, мне понадобится еще десяток таких, чтобы пережить этот вечер.
— Все в порядке? — тихо спрашиваю, когда мы останавливаемся за одной из многочисленных колонн, которая тянется к высокому сводчатому потолку.
— Да, — говорит Разумовский, выдохнув. Он прислоняется к ребристой поверхности и опускает взгляд себе под ноги. — Все в порядке. Я в порядке.
— Можем уйти. Нас уже сфотографировали.
— Это будет выглядеть как бегство. Все хорошо, Ася. Ты… Ты действительно читала его книгу?
— Нет, мой агент достал для меня информацию о ней. — Я придвигаюсь ближе, чтобы это все выглядело как приватный разговор двоих влюбленных. Сергей вжимается в колонну, но та не поддается. — Я просто добавила побольше лести.
— Спасибо, — бормочет Разумовский. — Ты держишься лучше меня.
— Я привыкшая, — пожимаю плечами. — Точно все хорошо? Тогда пойдем дальше. Перед тем, как мимикрировать под местность, придется еще немного помелькать перед глазами у людей. Готов?
По его виду можно сказать, что он совсем не готов, и мне становится очень стыдно за то, что вытащила беднягу из его башни. Надо было настоять, чтобы остался.
Несмотря на мои опасения, дальше все идет довольно неплохо. Мы лавируем между гостями, частенько останавливаясь, чтобы ответить на приветствия. Я же стараюсь побыстрее утянуть Разумовского за собой под каким-нибудь надуманным предлогом, параллельно изображая из себя влюбленную девушку. Может, конечно, не стоило так стараться, ведь на выставке я должна буду с ним «расстаться», но мне очень хотелось, чтобы в газеты попали фотографии определенного типа.
В какой-то момент Разумовского я умудряюсь потерять. Это происходит, когда мне на глаза попадается моя картина, возле которой я застываю на некоторое время. Надо же, и правда повесил, да еще и в самом большом банкетном зале. Закусив губу, подхожу поближе, провожу пальцами над картиной, не осмеливаясь коснуться. Морщусь от вычурности золотой рамки, я приносила совсем другую. На второй план сейчас отходит абсолютно все, включая вступительную речь Жарковского, потому что даже не могу отвести глаз от буйства цветов и линий на холсте, которые образуют единый абстрактный узор. Когда я писала эту картину, мне было хорошо, у меня в голове обитало множество надежд на будущее.
Я была влюблена.
Сейчас я хочу сорвать картину со стены и долго топтаться по ней. Никогда еще ко мне не приходило подобное желание. Может, я просто схожу с ума? Прошел год, я давно отпустила человека, который принес мне столько неудобств, так почему же обида никак не сотрется? Иногда я начинаю верить в то, что Земля на самом деле плоская, и я как-то умудрилась свалиться с ее края.
Черт. Вздрагивая из-за поднявшихся аплодисментов, резко оборачиваюсь. Разумовского рядом нет. Черт, черт, черт. Я даже не могу присмотреть за одним несчастным социофобом, на что я вообще гожусь? Так. Стоп. Самобичевание оставим на потом, сначала надо найти Сергея. Схватив с подноса бокал с шампанским, иду вдоль толпы, собравшейся в центре. Жарковский как раз заканчивает читать отрывок из своей новой книги. Я изо всех сил стараюсь не показывать волнения, прохаживаюсь нарочито медленно. Улыбаюсь знакомым, поправляю волосы, делаю глоток шампанского. Все по плану. Я совсем не потеряла своего парня, нет.
Честное слово, лучше бы Славик тем пресс-папье попал мне в голову.
Заметив неподалеку знакомую рыжую шевелюру, спотыкаюсь и едва сдерживаю поток ругательств. Вот засранец, неужели было сложно постоять рядом, пока я предаюсь унынию? Шампанское снова допиваю залпом и ставлю бокал на поднос официантки, поблагодарив ту. Поправляю сумочку, висящую на плече, и неспешно иду в сторону Разумовского, который стоит возле компании из четырех человек. Пожилую пару я знаю, они владельцы крупной сети аптек. А вот светловолосая женщина мне незнакома, как и ее спутник. Именно она, сложив руки на груди говорит:
— Я слышала, что Чумного Доктора так и не поймали.
После этой фразы все четверо переводят взгляд на Разумовского, ожидая ответной реакции. Это вы зря.
— Вот ты где! — радостно выдаю я, обвивая его руку своими. Хотела еще в щеку поцеловать, но пожалуй, это будет слишком. — Сереж, ну куда ты ушел? Я тебя обыскалась. — Изобразив на лице нежнейшую улыбку, поворачиваюсь к четверке. Надеюсь, они не заметили, что мой кавалер напряжен будто струна. — Добрый вечер. Краем уха услышала, что вы говорите о том жутком маньяке в маске. — Оглядываюсь и, скривившись, уже тише добавляю: — Понять не могу, чем занимается наша полиция. Почему они до сих пор не могут поймать это чудовище? Правоохранительные органы нынче очень некомпетентны.
— В этом вы правы, — кивает головой владелец аптек. Фирсов, кажется.
— Ужасно, — поддакивает его жена.
— Похоже, все, что они могут, так это вешать обвинения на честных граждан. Просто возмутительный произвол! — громко заявляю я и поворачиваюсь к Сергею. Протянув руку, провожу по непослушным рыжим волосам, заправляя прядь челки за ухо. — Милый, можно тебя на минутку? Хочу тебе кое-что показать. Прошу нас извинить.
Напоследок улыбаюсь и тяну бледного Разумовского за собой. Как он дожил-то до своих лет с такими социальными навыками? Да еще и поднял с нуля огромную компанию. Я бы не удивилась, если б за его спиной стояла армия телохранителей.
— Живой? — деловито интересуюсь, когда мы останавливаемся за колонной.
— Да, спасибо, — говорит Сергей, сжимая в руках стакан с чем-то прозрачным. Я же по пути сюда успела прихватить очередной бокал.
— Ты меня напугал, — тихо признаюсь. — Думала, что прошляпила, как тебя увел какой-нибудь журналист. Я засмотрелась на картину, а потом…
— Да, я понял. Там была твоя картина. Прости. — Разумовский отводит взгляд в сторону. — Мне показалось, что увидел знакомого.
Я киваю, оглянувшись на тех самых парней, которые так раздражали меня в начале вечера. Угораздило же остановиться недалеко от них. Стоят и громко перешептываются, разве что пальцами не тыкают. Сложно не услышать их диалог о том, что Разумовский совершенно точно и есть Чумной Доктор и такого фрика нельзя было выпускать из психушки. Сергей мажет по ним рассеянным взглядом и снова возвращает все внимание ко мне. Неужели привык уже?
— Пожалуй, мы тут закончили, — говорю я, пытаясь тоже не реагировать.
— Наверно. Несколько журналистов хотели взять у меня интервью, пока тебя не было, — сообщает Сергей. — Я сослался на занятость.
Кивнув, хочу предложить выцепить кого-нибудь самого адекватного на вид и поотвечать на несколько вопросов, но замечаю, каким уставшим выглядит Разумовский. Пожалуй, не сегодня, с него достаточно. Я собираюсь озвучить свой план побега, когда до меня долетает очередное нелестное высказывание со стороны неугомонных идиотов позади. Сергей крепче сжимает стакан и морщится.
Вот остолопы.
— Давай уйдем уже. Только сначала кое-что сделаю. У тебя там вода? — уточняю я, указав на емкость в его руке.
— Это? Да, а…
— Чудно. Подержи-ка.
Забираю у него стакан и всовываю свой бокал.
— Ася, что ты?..
Его вопрос обрывается, потому что я стремительно разворачиваюсь и в несколько шагов преодолеваю расстояние до раздражающих придурков. Тот, что повыше, самый громкий из парочки, собирается что-то сказать, но не успевает, потому что содержимое стакана прилетает прямо ему в лицо. На второго тоже попадает. Первый возмущенно ругается и делает шаг по направлению ко мне, выдавая в конце матерного монолога клишированную фразу в стиле:
— Да ты знаешь, кто мой отец?..
— Очевидно тот, кто не учит своего тупого отпрыска, как вести себя в обществе, — зло цежу я, впихивая пустой стакан ошалевшему второму парню, который резко присмирел.
— И уж точно не учит его держать свой поганый язык за зубами, когда дело касается достойных людей. Осел.
Парень открывает рот, чтобы ответить, когда на мое плечо мягко ложится рука Разумовского, отодвигая в сторону, а сзади раздается громогласное:
— Алексей!
Мы оборачиваемся. Сквозь толпу, будто нож через масло, идет довольно высокий статный мужчина, который для своих лет выглядит крайне хорошо. Впечатление портит только полностью выбритая голова, делающая его похожим не на успешного бизнесмена, а на братка из лихих девяностых. Впрочем, так оно и было, если мне память не изменяет. Задира, на которого я выплеснула большую часть воды, закрывает рот и как-то резко будто сдувается. Второй вообще ретируется в неизвестном направлении. К нам же подходит Борисов Александр Сергеевич, крупный местный предприниматель, состояние которого, если верить СМИ взлетело до небес за последние пару лет, как и его амбиции. Вот черт.
— Вон, — машет он рукой, глянув на мокрого парня.
— Но…
Александр Сергеевич задерживает на нем взгляд, и тот быстро сливается с толпой, ненавязчиво окружившей нас. Это не просто черт. Это чертовский черт.
— Примите от меня извинения за моего сына, Сергей Викторович, Ася Юрьевна, — говорит он, повернувшись к нам. Я мысленно ставлю ему плюсики за осведомленность, а себе жирный минус за несдержанность. Подумав, стираю минус. — Молодежь сейчас совсем отбилась от рук. С вами все в порядке?
— Все в порядке, Александр Сергеевич, — говорит Разумовский, не отнимая руку от моего плеча.
— Рад видеть вас здесь. — Мужчина обводит взглядом толпу, что уже поспешила рассосаться. — Я надеюсь, этот досадный инцидент не повлияет на нашу встречу на следующей неделе?
Упс.
— Разумеется, нет. Все в силе, — говорит Сергей и тянет меня к себе поближе. — Прошу нас извинить, нам пора идти.
Только когда мы оказываемся в вестибюле, и Разумовский забирает верхнюю одежду из гардеробной, я выдавливаю жалкое:
— Извини.
— За что? — тихо спрашивает Сергей, расправляя мою куртку. Повернувшись к нему спиной, засовываю руки в рукава.
— Я могла сорвать тебе встречу. Я не знала, что он сын Борисова.
Разумовский надевает свое пальто и, помедлив, протягивает мне руку. Я цепляюсь за холодные пальцы, и он ведет меня к выходу. По пути мы сталкиваемся с очень красивой девушкой, волосы которой выкрашены в ярко-красный цвет. Заметив нас, она застывает как вкопанная, не сводя глаз с Разумовского. Хотела бы я сказать, что леди очарована, но кажется, ей просто страшно. Сам Сергей просто молча проходит мимо, будто и не видит ее.
— А если бы знала, что он его сын? — подает он голос, когда мы садимся в машину. — Что бы изменилось?
Я рассматриваю свои ногти. Надо сделать покрытие поярче.
— Ничего, — наконец признаюсь, глянув на Разумовского, который по-прежнему сидит максимально далеко от меня. — Его сынок вел себя как конченный придурок, он не имел никакого права говорить о тебе такие вещи. Ну не могу я просто в стороне стоять. Ангелина Валерьевна будет готова рвать и метать, когда прочитает заголовки. Еще раз извини. Я тебе сплошные неприятности приношу.
— Нет, — говорит он, уставившись в окно. — Нет, не приносишь, Ася.
Его слова меня немало удивляют. Может, конечно, Разумовскому не особо нужна встреча с Борисовым. Но за свою выходку мне все еще стыдно.
Сергей идет со мной до самой двери, только потом мы быстро прощаемся. До выставки остается совсем немного, и я обещаю позвонить завтра, чтобы обсудить дальнейшие действия и помочь скрыться от начальницы PR-отдела. В конце концов, это же я облажалась. Сергей, глядя в одну точку куда-то позади меня, заверяет, что все нормально, после чего уходит. Я захожу в квартиру не сразу и успеваю заметить, как он останавливается на лестнице, повернув голову, будто прислушивается к чему-то, затем продолжает путь. Чудной такой.
С наслаждением скинув ботильоны, прислоняюсь к стене. В принципе, вечер прошел неплохо, если не считать досадный инцидент в конце. Сняв куртку, отправляюсь включать в квартире свет.
Представляю, как Разумовский счастлив, наконец-то оставшись наедине с собой.