Danke

— Боже, Шаст, он прижал тебя к тумбочке у себя дома, назвал твою мордашку милой и чуть не поцеловал, намеренно дразнясь. Ты серьёзно всё ещё думаешь, что он к тебе ничего не чувствует?
Я только вздохнул горестно, перекатываясь на другой бок и смотря подруге прямо в глаза самым заебавшимся взглядом из всех, что у меня был.
— Ксан, пока не почувствую его член у себя в жопе, я не буду уверен во взаимности своих чувств.
Девушка ухмыльнулась, и её чуть красный от постоянного контакта с платками нос сморщился. Видимо, она сдерживала чих. Придвинулась ко мне ближе, пальцами забираясь в волосы и тут же начиная ими перебирать, потом наклонилась и прошептала почти интимно:
— А ты уже готов жопу подставить? — фыркнул утвердительно, млея от бережных касаний подруги, прикрывая глаза и почти отключаясь от этого мира, — Нет, правда. Антон, меня немного пугает то, как быстро ты принял свою ориентацию и влюблённость в учителя, — пальцы чуть оттянули отросшие прядки, я с недовольством посмотрел в глаза лазурного цвета, блестящие любопытством. Откинулся на колени девушки окончательно, расслабляя все мышцы и ощущая окутывающее тепло одеял:
— Меня это тоже пугает, если честно. Ну, Арсений Сергеевич горяч, так? — краем глаза покосился на Оксану, и она кивнула так твёрдо и уверенно, будто бы я спросил, круглая ли Земля, — Вот. Было бы нормально, если бы у меня вставал на его внешку, да даже, блять, один акцент действует на меня нереально сильно. Но я чувствую к нему не только возбуждение, понимаешь? — она недоумённо выгнула брови, а я зажмурился, пытаясь собрать мысли в кучку (маленький таракашка отряхнул со своей метёлки пыль и начал скрести ей по сусекам), — Я чувствую, что хочу забраться к нему на спину, уцепиться всеми конечностями и повиснуть, никогда не слезая. Это ведь уже не просто влечение, верно? Это ещё и не влюблённость в полном смысле слова, я его не знаю достаточно сильно.Но хочу узнать, — пальцы успокаивающе погладили кожу головы, почёсывая, и я улыбнулся, — Но знаешь, если бы я был на сто процентов уверен в том, что ответа мне не видать, даже не продвинулся бы дальше дрочки по утрам. А этот пидор же что-то делает со мной, дразнит меня, играет мной. Вот я и подумал...
— Что соблазнение посредством периодического выбешивания — идеальный план? — она смотрела на меня как на идиота, а я лишь плечами пожал:
— Это лучшее, что я смог придумать.
Суркова хмыкнула, пробурчав что-то про идиотский план, на пару мгновений замерла, забавно морща нос, а затем резко отпихнула меня со своих тёплых мягких коленок. Схватила телефон и начала быстро-быстро что-то печатать. Я недовольно перекатился на край кровати, скрестил руки и подождал, когда на меня обратят внимание.
Оксана долго с кем-то переписывалась, иногда посмеивалась, часто хмурилась и совершенно не смотрела в мою сторону. Я вздыхал горестно, так, будто совсем недавно перевёлся в новую школу какого-то смутного городка, где встретил симпатичного парня, холодного и отстранённого, которому на первый взгляд не очень-то и понравился, но оказалось, что он просто не хотел мне навредить, так как являлся представителем редкого опасного вида, романтичного, но, блять, опасного, и теперь мне приходилось думать о том, как бы не порезаться случайно бумагой, чтобы не вызвать приступ дикого голода у его семьи-веганов.
От скуки мои мысли забрели куда-то не туда, да.
— Тох, ликуй, — наконец молвила Ксанка, нажимая что-то и откладывая устройство на пространство между нами, — Я собрала женский консилиум. Если уж соблазнять, так по правилам.
Из трубки послышался хор тонких голосков, а я посмотрел на покашливающую подругу восхищённо-благодарно и мысленно пририсовал ей над головой яркий, сияющий нимб.
* * *
Спустя полтора часа, когда Дима вошёл в комнату, весь взъерошенный и взволнованный, мои мозги уже плавились от переизбытка информации.
— Нужно подчеркнуть свои достоинства, но не выставлять их напоказ, быть роковым и дерзким, но проявлять застенчивость и скромность, не навязываться, но каждый день попадаться ему на глаза, заставить его запомнить мой запах, но не обливаться духами с ног до головы... Я всё правильно запомнил?
Хор из голосов утвердительно загалдел, Поз недоумённо сел на пуфик, стаскивая рюкзак к ногам и безмолвно интересуясь у Оксаны, какого, собственно, хрена тут происходило, а я даже не обращал на него внимание, перечитывая свой конспект в тысячный раз.
— Тошенька, милый, почти всё верно, — неожиданно раздался особенно сладкий шёпот, — Но ты постоянно забываешь об одной очень важной детали...
— Да помню я про ногти! — порывисто хватаясь за собственные волосы и всплескивая руками, воскликнул я, потом чуть поубавляя тон, — Прости, Ир. Я помню: ногти должны быть ухоженные, но не яркие и вычурные, — потянулся было по привычке пальцем в рот, чтобы нервно погрызть, но тут же одёрнулся, будто получая в челюсть от ногтевого мастера Оксаны, что полчаса рассказывала мне о гигиене рук, — Просто это всё нереально сложно. Как вы это запоминаете?
— Что тут происходит? — наконец подал голос друг, но так и остался незамеченным.
— Антон, это мы тебе ещё о тонкостях подбора нижнего белья и необходимости бритья не рассказали, — хмыкнула рядом Ксанка, попивая сок из пакетика.
— Оставим эти вопросы до следующей лекции, — подтвердил голос какой-то дамы из динамика, и дальнейшие разговоры прекратились, перекрываясь дружным хохотом. Я же хихикнул нервно, опасаясь второго такого опыта и уже продумывая пути отступления. Подруга рядом, заметив это, показала мне кулак, на котором я мысленно дорисовал кастет с гравировкой «GRL PWR».
— Блять, ребят, какого хрена тут творится? — воскликнул совсем громко очкастый, тут же прерывая все хохотки. Из трубки слышалось недовольное и возмущённое молчание, мы с Оксаной перевели взгляд на друга, разочарованно мотая головами.
— Дим, ты голубой? — проговорила Оксана.
Позов замялся, призадумался(!), а потом будто сам себе кивнул, чуть робко отвечая:
— Нет?
— Тогда сиди, блять, смирно, читай свою химию и не мешай нам обсуждать реально важные вопросы, — взмахнул конспектами я, мысленно вручая себе венок из ярких перьев и лёгкое копьё. Лучше быть гордой и независимой амазонкой, чем мнительной и безэмоциональной подружкой вампира.
— Какие проблемы, Антон? — хлопнула меня по коленке Ксанка, — На каникулах поедем в Ашан, купим тебе какие-нибудь кайфовые облегающие джинсы, чтобы «подчеркнуть достоинства», — загнула она палец, — Духи покупать не будем, но теперь пользуйся только одним и тем же шампунем и кондиционером для белья, — загнула второй, — С поведением у тебя и так уже почти всё идеально. Останется только.., — загнула третий и четвёртый, потом подглядела в конспекты, пожевала губу и улыбнулась насмешливо, — Ир, а примешь Тошу, скажем, во вторник?
Я откинулся на подушки, швыряя листки во всё-таки взявшегося за химию Позова и, накрываясь одеялом с головой, шёпотом крича и срываясь, стараясь не прислушиваться к задорномущебетанию девушек.
Ну, пиздец.
* * *
Прошло пару дней с того момента, когда я понял, что недостаточно женственен.
Кризис миновал, конспекты были выброшены, а ногти теперь обработаны согласно всем наставлениям.
Оксана активно настаивала на походе по магазинам, убеждая, что уж новые джинсы мне точно были необходимы. Я и сам уже подумывал над тем, чтобы согласиться, вспоминая, что последняя пара джинсов действительно уже была на грани протирания, и лелея мечты о походе в художественный магазин. Позов всё посмеивался надо мной и кидал мемы про ноготочки (за что я его теперь люто ненавидел), ходил на допы по биологии и не собирался рассказывать, чего успел нарыть по немцу. Говорил, что полученную информацию ему нужно систематизировать, хотя я был уверен, что он просто мучал меня ожиданием, мстя зашутки про гомоеблю.
Уроки и доклады всё лежали в портфеле, нетронутые. Каникулы всё-таки.
Конец октября навевал какие-то готические ассоциации, уже почти голые деревья и стойкий запах дождя вдохновляли, и я наконец взялся за карандаш, собираясь нарисовать портрет мамы, которая последние пару дней пропадала на работе и только сегодня смогла вырвать себе из зубов заведующей выходной.
Весь день я помогал родительнице прибираться, блаженно теперь вдыхая запахи чистящих средств и готовящейся на кухне тыквы. Мама пребывала в приподнятом настроении, и я мог лишь радоваться этому, поглядывая за тем, как воодушевлённо она колдовала у плиты, что-то насвистывая себе под нос.
Когда набросок был готов, я тихо пробрался в свою комнату, закрывая дверь. Переоделся, напяливая штаны, что были полностью покрыты пятнами краски и первую попавшуюся майку,снимая все браслеты и кольца, надевая наушники и включая музыку так громко, как только можно.
Уселся на широкий подоконник, хватая с собой несколько пустых листов, набор красок и кистей, треснутую кружку, в которой плескалась вода, и целую кружку, в которой плескался ароматный эрл грей. С наслаждением вдохнул полной грудью свежесть, просачивающуюся из открытой форточки, оглядел золото-багровую улицу сквозь зеркально-чистые окна и макнул кисть в воду, чуть не путая её с чаем. Усмехнулся, но тут же сосредоточился, собираясь подобрать правильную палитру.
В ушах гудела бессмысленная попса вперемешку с классическими произведениями Прокофьева и Чайковского, а я перебирал тёплые оттенки жёлтого и зелёного, оранжевого и коричневого, добавлял серые и чёрные тона, размазывал и размывал мазки. Думал о том, как хотел бы забраться в плед и уснуть на чужом плече, пересматривая «Труп невесты» или «Коралину в стране кошмаров». Пил чай небольшими глотками, терял ход подбора палитры и мечтал однажды испечь кому-нибудь тыквенный пирог, а потом выслушать восхищённые восклицания на немецком, похвалы и комплименты. Вдыхал тёплый пар напитка, недоумённо наблюдая, как палитра начала перетекать в холодные оттенки, и размышлял, а не представлял ли я на месте этого таинственного «кого-то» весьма конкретного человека?
На секунду остановился, наблюдая, как собственная рука дёрнулась, оставляя на белом пространстве листа россыпь голубых капель.
Было ли желание готовить для этого человека и проводить с ним совместные вечера новым уровнем в развитии чувств? Существовали ли вообще эти самые уровни?
Дрожащие от напряжения руки, покрытые всплесками красок, вернули меня в чувство. Я сделал большой глоток, отставил стакан и чуть подобрался, широким мазком голубого расчерчивая лист.
Искусство помогало отвлечься, и я увлечённо изображал такие восхитительные глаза по памяти, не скупясь на синие, чёрные и фиолетовые краски, чувствуя, как в горле пересыхало, а в голове нарастал гул невысказанных, необдуманных даже мыслей. Откладывал их, дёргая рукой порой даже чересчур резко, оставляя небрежные линии и капли подтёков.
В глазах даже потемнело, когда я чуть отстранился, хватая рукой с зажатой в ней кисточкой кружку и осматривая акварелевый набросок критично.
На листе были те самые глаза, возможно, переданные не так точно, но именно так, как хотелось этого в данный момент. Окаймлённые тёмными ресницами, бледной кожей с брызгами родинок, голубые ледники завораживали почти так же, как оригинал.Я хмыкнул чуть нервно, делая большой глоток уже остывшего месива, недовольно жмурясь от того, что кисть мазанула по щеке.
Но на этом беды не закончились.
Кружка с чаем стояла передо мной, остывая. В руках же у меня находилась другая, треснутая.
Я вздрогнул, перекатывая на языке воду, что теперь отчётливо приобретала весь вкусовой спектр краски. Сука, как же хотелось матернуться на весь свет божий.
Но нет. Кто-то отодвинул одну дужку динамика, и я даже не успел что-либо сделать, ошеломлённый новостью о том, что хлебнул разбавленных красок, и размышляющий о том, куда теперь это месиво слить, как на ухо мне прошептал знакомый, блять, голос:
— Это ты меня нарисовал, Junge?
Содержимое моего рта тут же красивым пятном растеклось по аккуратной (и наверняка дорогой) рубашке немца и каплями застыла на его бровях, стекая к подбородку по щекам.
Какого хера?!