Глава 32.
Земля на двух свежих холмах была тёмной, тяжёлой, будто ещё хранила тепло тел. Фаины. Валеры.
Людей собралось много. Даже тех, кого жизнь раскидала по разным берегам. Казалось, сама улица, на которой они когда-то бегали босыми, прислала сюда всех свидетелей их детства.
Пальто стоял чуть в стороне. Он не курил. Просто держал папиросу в пальцах, не решаясь поднести её к губам. Он смотрел на холмы и видел Фаину в школьной форме — ту самую, из восемьдесят восьмого, когда она дерзила учителям и гоняла по двору пацанов. Сейчас казалось, что это была жизнь другой девочки.
— Маленькая... — сказал он тихо, почти беззвучно.
Спирт стоял ближе всех. В руках у него дрожал венок — единственное, что дрожало в нём. Сам он был каменный. Слишком прямой, слишком неподвижный, будто любая трещина заставила бы его развалиться сразу и окончательно.
Борис держался рядом, но глаза у него были стеклянные. Он снова винил себя. Он должен был увести Фаину, спасти.
— Спирт, это я во всём виноват, — давя слёзы, сказал Боря.
Спирт не ответил. Не потому что не хотел. Потому что не мог. Внутри него сейчас жила одна-единственная фраза: «Этого не должно было быть».
Финка пришла позже всех. Без театральности, без дыма, без тайных углов. Она не пряталась. Сегодня — нет.
Волосы убраны в простую косу, взгляд прямой, как у человека, который слишком много раз переступал через то, через что нормальные люди не переступают. Она подошла к могилам так, будто каждый шаг был мольбой, просьбой, оправданием и признанием вины одновременно.
Она опустилась на колени. Мокрая земля мазнула по ладоням.
— Девочка моя... — выдохнула она. — Прости, что так вышло.
Плечи её дрогнули. Но она не плакала громко. Только тихо, по-матерински — так, как плачут те, кто давно уже не верит, что им можно плакать вслух.
С другого края подошла мать Валеры — крепкая, прямая женщина, у которой на лице застыл воск скорби. Они вдвоём остановились у холмов.
— Вы — мать... — сказала она, не ожидая ответа.
— Да. — Финка подняла глаза.
— Я его растила как дура. Думала — пройдёт. А он любил её до конца. В голосе не было укора. Только истина.
— Они держались друг за друга, — тихо сказала Финка. — До самого конца.
Женщины переглянулись. Не соперницы. Не чужие. Те, кто потерял одинаково.
Между ними возникла та редкая связь, что появляется только там, где две боли узнают друг друга.
Борис не выдержал. Он отошёл к оградке, прислонился лбом к холодному металлу.
— Я не смогу больше, Серёга, — сказал он, глядя куда-то в пустоту. — Криминал — к чёрту. Я не вывезу больше ни одной смерти. Ни одной.
Слова не были исповедью. Просто факт, который разорвал ему грудь.
Спирт опустил венок на землю. Он стоял так, будто отдаёт честь не только им двоим, но и тому времени, которое в этот момент умерло вместе с ними.
Пальто наконец поднёс папиросу ко рту, но так и не закурил. Просто сломал её пальцами.
— Теперь всё, — сказал он. — Всё как в школе: звонок прозвенел, и урок кончился. Он улыбнулся криво, безрадостно. — Только этот звонок никто из них не услышит.
Казань молчала. Ветер раскачивал берёзы, шуршавшие как страницы дневника, который так и не дописали.
И только две матери стояли у могил, словно две точки, которые наконец сошлись в одной фразе:
— Пусть они будут вместе.
И стало ясно: этот день запомнит каждый, кто пришёл. И каждый, кто не смог прийти.