Уилсоны

Я повторяла его номер шестнадцать раз — ровно столько, сколько хотела набрать. Было достаточно поводов за полторы недели. Отец избил в понедельник, вторник, четверг и пятницу. Мама выгнала из квартиры в тот же понедельник и среду. В субботу и воскресенье я рыдала навзрыд: похоже, нервы сдали. В те выходные ноги почти донесли меня до таксофона семь раз, но я заставила их оставаться на старой кровати, которая, на самом деле, является диваном. В понедельник этой недели я задержалась на учебе и пропустила автобус до работы. Во вторник меня обидел новоприбывший официант. А в среду произошло страшное: отец разошелся и ударил прямо по лицу, посадив синяк.

Почему я предпочитала сжимать кофту Нормана вместо того, чтобы увидеть его лично? Я просто не понимаю, что он подразумевал, когда говорил «не звони от балды». Та драка около кафе не была для него серьезной: сущий пустяк. И пока меня не убивали: только стукали больно, да ночлега лишали.

Была и еще одна причина: я боялась разочароваться. Он не возьмет трубку или рассмеется над тем, что побудило меня нажать цифры. Норман — единственный книжный мужчина, которого я встречала в жизни. Было бы обидно, если бы этот образ разрушился.

Поэтому я благополучно решила: надо постараться забыть. К тому же... он ведь точно забыл сам. То знакомство было для него незначительным. На это указывал один неоспоримый факт: Норман не заходил в кафе и не появлялся около него ни разу за десять дней. Я тупица, которая сочинила себе ересь что. Парню наскучила та девушка и он отмазался от нее с помощью меня. Хоть в чем-то я полезная. Хоть для кого-то.

— Прэтт, завязывай прохлаждаться! — кричит начальник, разгоняя подносом копоть из только что сломавшейся духовки, — В зал бегом! Обслуживай!

Засунуть бы ему в горло пару вилок... я не отличаюсь особой добротой: никому не отвечаю только потому, что охватить вдвое больше не хочется. Хотя мое окружение постоянно твердит: ты светлая. Они неправы. Была бы я таковой — мои родители знали. Над светлыми не издеваются, наказание ведь поступает за что-то. Я не лишена разума. Да, мои отец и мать пьют, однако срываются то они за дело: например, я не успела помыть им стакан. Кто виноват? Меня ведь попросили, я не управилась за полминуты — моя ошибка. Бить за подобное — слишком жестоко, конечно. Можно и помягче: сделать выговоров, допустим. Но они жертвы такого же воспитания, так что я их понимаю и не обижаюсь. Все нормально. Синяк и синяк.

Я поправляю завязки фартука на талии и спешу в зал, цокая мини-каблучком по желтоватому кафелю. Сразу же пробегаюсь глазами по своим столикам, подмечая, что пора забрать грязную посуду у посетителей... сердце неожиданно замирает. Этот взгляд я узнаю из миллионов: стоило ему лишь секундно проскользнуть по мне.

Норман Уилсон собственной персоной.

Сидит за тем столиком, который обслуживаю именно я: возможно, он наблюдательный и выявил это в прошлые разы, а возможно сел случайно. Но то, как он смотрит на меня, то, что с ним никого нет — дает почву для однозначных выводов.

Парень правда пришел ко мне?

Для чего?

Я собираю себя, ведь застыла посреди помещения и мешаюсь другим работникам. Беру поднос с железной тележки и следую к нужному ряду, собирая грязные тарелки и уточняя, все ли устраивает гостей — мне неинтересно, я говорю по шаблону, так верно.

Не смотрю на него. Избегаю. Знаю, что должна взять заказ, не оставлять его голодным... но ничего, посидит еще минуту, не умрет. Мне необходимо обрести голос и отпустить прилив крови от щек — я использую время, пока несу поднос с посудой в двери, где стоят мойки.

Ладно, Иви, ну не укусит ведь он тебя, подойди и запиши заказ, накорми парня.

Вновь оказываюсь в зале и быстро шагаю к Норману, пока не передумала. Хотя и выбора то нет. Он возьмет и пожалуется начальнику, что никто к нему не подходит — мне выговор дадут. Неприятно лишаться части зарплаты из-за того, что умерла от смущения.

Торможу у нужного столика и туплюсь в мужские черные ботинки. Сделать вид, что мы незнакомы? Или поприветствовать, как приятеля? Он меня точно помнит? Я не буду выглядеть странно, если избегу шаблонных фраз? Все же правильнее по стандарту, а там как пойдет.

— Здравствуйте. Что будете заказыв...

— Кто это сделал? — злобно выдавливает, отчего ошарашено поднимаю глаза.

Он смотрит на мой синяк. Я не замазывала: косметики нет. Почему его это так волнует? Сам дерется постоянно, а тут аж закаменел весь.

— Норман...

Он встает с места и берет меня за лицо аккуратным касанием. Ладонь шершавая, но он придает ей нежность. Поглаживает большим пальцем кожу. Я шокировано застываю под силой широких плечей. Парень изучает отметину, хмуря брови в бескрайнем недовольстве и... каком-то сочувствии? А затем создает тяжелый зрительный контакт и повторяет:

— Кто?

Из меня почти рвется: «Да отстань ты!». Было бы неправильным решением. Я не хочу его раздражать. Поэтому покорно отвечаю:

— Папа.

Голос вышел шатким. Губы Нормана сжимаются. Он сердито мотает головой и вдруг заявляет:

— Пошли.

Парень по-хозяйски обнимает меня за талию и шагает вперед, когда я резко выныриваю из хватки и задыхаюсь шепотом:

— Куда? У меня работа. Ты чего такое удумал?

Конечно, его это не смущает. Есть ли в мире вещь, которая бы поистине заставила Нормана Уилсона сбавить свой пыл? Я вижу, как в нем появляется раздражение от моего непослушания, однако взгляд до сих пор сконцентрирован на синяке: будто он не может оторваться от того, что мне причинили боль, и одновременно с тем желает отвернуться из-за того, как сильно ему это не нравится. Странное сочетание. Все еще не не доходит: чего он завелся?

Гости увлечены едой и разговорами. Не обращают на нас внимания. А вот мой начальник, выходящий из дверей, смыкает челюсть — это приводит в оцепенение. Я влипла на штраф. Господи, такие проколы отнимут всю зарплату. Я буду работать за бесплатно.

— Ты идешь со мной, Иви Прэтт. Не спорь.

Да он издевается что-ли? Я внимаю разгневанное лицо хозяина и тяжело сглатываю, мямля:

— Норман, если я пойду, то меня отсюда выкинут. Мне уже выпишут штраф, на нас смотрят...

Парень морщится и метает взгляд за спину, обводя им начальника. Тот скукоживается от гневного лица: да я и сама давно превратилась в гнилой огурец.

— Сколько тебе платят? — выдыхает, чуть сбавив напор.

Отлично. К нему пришло осознание того, как обстоят дела. Я мну веревочку фартука, накручивая ее на палец, и шепчу:

— Эм... пятьдесят долларов за смену...

Он усмехается, дерзя:

— Боже, блять, а как будто миллион.

О как. Неожиданно. Все, на что способна — равно мотнуть носом и обогнуть его мощное тело, дабы вернуться к осточертевшим делам. Но Норман тормозит меня: мягко берет за запястье и соединяет наши глаза. У меня уже пульс не проскакивает от таких касаний. Для него они — пустышка. А для меня — что-то внеземное. Никто так заботливо меня не трогал. К тому же, получать что-то трепетное от грубого парня — заставляет задыхаться от перепадов.

— Я тебя подожду, — унимает свою властную натуру и говорит аккуратнее, — Сорок минут до конца смены, верно?

Как он узнал? Неужели запомнил в прошлые визиты? Я тихо соглашаюсь:

— Да, — и добавляю, опомнившись, — Садись, выбирай что захочется из меню. Я принесу...

— Ты не будешь меня обслуживать, — перебивает, будто порю очевидную ересь, — Сяду на другой ряд. И буду ждать, — подчеркивает с напором, — Так что не вздумай сбежать через черный ход. Твоя голова дурная что угодно может выкинуть.

Я не уточняю, почему моя голова вдруг стала дурной: киваю и удаляюсь от него, будучи красной от смущения. Начальник на кухне кричит всякие обвинения. Я не слушаю: привыкла. Намного больше мысли занимает тот факт, что за стенами, в зале, сидит человек, который действительно пришел сюда за мной, который меня ждёт. Чтобы что? Пойти и побить моего отца? И зачем? Нет других негодяев? И я ему разве сдалась?

Он очень странный.

— Тот красавчик, за третим столиком. Видела его? — шушукает Линда, попадая на кухню.

— Да, да! — улыбается Джесс, — Имя бы его узнать. Может, он свободен?

— Пф, брось! Таких быстро разбирают.

Я забираю заказ и выхожу к людям: без удивления принимаю, что официантки говорили про Нормана. Он крутит в пальцах бензиновую зажигалку, при этом не сводя с меня своих пристальных глаз. Я чувствую себя под прицелом снайпера и мне не по себе. Все-таки есть у него какой-то план. Не поверю, что ему ничего от меня не нужно. В чем смысл? Затащить меня в постель? Это смешно. Он сидел с роскошными длинноногими барышными. У меня ноги тоже ничего, но они спрятаны, да и все равно проигрывают в сравнении. Я его не могу привлекать внешне. Значит... нет, у меня ноль идей.

Если только это... жалость?

От догадки, которая со сто процентной вероятностью правдивая, поперек горла встает ком. Конечно. Вот, почему он со мной возится. У него сердце доброе. А я то понадеялась... ладно, мечтать невредно. Могу же я хоть раз в жизни предположить, что кто-то мной очаровался.

Так глупо. Собственная безнадежность душит. Я не отрицаю, что в меня можно влюбиться. Но только во внутренний мир — в этом есть шанс. Не скажу, что он особенно глубокий и прекрасный — совсем нет. Он просто... вполне сносный. Безвредный. Когда-нибудь мне встретится человек, который захочет смотреть не на обложку. Ведь должен, да?

И любви хочется, и любить. Однако я не влюблялась в кого-либо при всем желании. Норман — единственный, от кого бабочки в животе порхают. С первого взгляда. С первой встречи. Еще до того, как мы заговорили.

Я заканчиваю смену и волнительно переодеваюсь в мешковатую одежду, после чего следую к дверям. Парень сразу встает и идет за мной. Господи... он не юморил?

Норман пристраивается сбоку и молча шагает рядом, по направлению к моему дому: сложил руки в карманы серых джинсов и пялится без устали. Меня осеняет. Резко, как молния из тучного неба — сейчас именно такая погода, дождь вот-вот пойдет.

— Ты кофту забрать хочешь? Поэтому пришел?

Грустно ее отдавать. Я с ней сроднилась, как со спасательным жилетом роднятся люди посреди океана, без лодки. На Нормане появляется пустое выражение. Та самая говорящая мимика: «Ну ты и дура».

— У меня достаточно кофт, Иви.

Я ежусь от хрипотцы и туплюсь в землю, перебирая конечностями. У него обязательно должен быть тот голос, от которого поджилки трясутся в прекрасном смысле?

— Тогда зачем ты меня провожаешь?

Его спокойный ответ сражает наповал.

— Чтобы избить того ублюдка, который считает, что имеет право обижать женщин. И чтобы ты собрала вещи для переезда ко мне.

Я замираю посреди улицы, хлопая ресницами. Норман тоже останавливается: поворачивается на пятках и утомленно выпускает воздух из губ, закатывая глаза.

— Не начинай, а, — стонет.

Он ненормальный? Мой рот то приоткрывается, то закрывается: я, как наитупейшая рыба, потерявшаяся в пространстве.

— Что не начинать? — заикаюсь.

— Нудеж по типу: «нет, не буду». Давай сократим препирания, ладно? В конце концов ты все равно окажешься у меня, так что не растягивай.

«Окажешься у меня». Я обмозговываю со скоростью света, но не получается. Что он имеет в виду? Рассматривая его, высокого и мышцатого, невозмутимого и непреклонного, я лепечу:

— Это пугает, Норман.

Он сглатывает и хмурится, похоже, встав на мое место, прикинув, как именно это воспринимается. Меня утешает хотя бы то, что он иногда думает, а не просто прет напролом. Его «газ» порой сбавляет скорость на светофорах.

Удивляться сильнее некуда. Он делает два шага, теперь находясь на расстоянии пары сантиметров, и наклоняет голову, подбирая какие-то слова, с которыми у него, видимо, проблемы. Его ладонь вновь тянется к лицу, но на этот раз нерасторопно, позволяя мне отойти, если я против. Я не отхожу. Сердце колотится в приступе эпилепсии, и все же отдаляться — последнее, что приходит на ум. Я обозначила, что напугана, но я не боюсь Нормана, как человека. Его слов — очень. А самого парня — нет. Он пока ничего плохого мне не делал. Выкидывает свои выкрутасы, и все же не ранит.

Длинные пальцы поддевают мой заостренный подбородок: он делает это, чтобы видеть лицо и глаза, в которые проникает своим чутким взглядом.

— Я же тебе вред не несу, — негромко проговаривает, — Чего ты меня пугаешься? Со мной безопасно. Я тебя обижать не стану, Иви.

Я жую губу, не веря в то, что реальность реальна. Семнадцать лет незаурядной жизни, а потом врывается незнакомец и поражает тебя до молекул души.

— Это жалость? — робкий вопрос.

Норман аж отводит голову, быстро отвечая:

— Нет конечно. Глупости не мели.

— Тогда что? Какое тебе дело до меня? — вываливаю внахлест, жмурясь, — Что ты про переезд сочинил? Мы друг друга не знаем. Я не такая девушка. Я не буду... мне тебе нечем заплатить... а собой я платить... ни за что...

— Иви, — прерывает серьезно, с оттенком оскорбления от услышанного, — Я с тебя оплаты никакой не просил, уймись, не связывай со мной такие вещи поганые.

Он замолкает, оглядывая мое лицо с синяком. Весь напряженный: вплоть до сомкнутой идеальной челюсти. Наконец продолжает, будто сдавшись:

— Я не знаю что это, — слабо покачивает головой, — Мне хочется о тебе заботиться. Не трахать. Нет. Как-то... беречь. Мне не нравится, что тебе причиняют боль. А ты не звонишь еще. Что, номер забыла? — он не позволяет ответить, да и я бы не смогла, ведь нахожусь в оцепенении от признания, — Неважно. Ты не позвонила. Я злюсь. И злюсь, что не позвонишь снова, а ты не позвонишь — говорю же, голова у тебя дурная. Живу я один. Ты мне не помешаешь. И спокоен буду, что ты в порядке. Так яснее? — он не находит во мне понимания и бесится, — Скажи: «да». Я тут, твою мать, пытаюсь говорить, а разговоры я всей душой ненавижу, так что потрудись и ты.

Я не пропущу тот нюанс, что во время своих откровенностей Норман гладит мою щеку большим пальцем, кажется, сам того не ведая. Что мне терять? Из дома постоянно вышвыривают. Там плохо и холодно. В его жилище условия в любом случае хуже не будут — сужу по тому, что хуже некуда.

Это легкомысленно — вот, что тревожит.

Надоем я ему там, и он тоже выставит за порог. А потом я куда пойду? Родители ведь не пустят обратно. Или пустят? Должны. Соскучатся по тому, что им никто посуду не моет.

И как понимать предположение «надоем»? Мы же не всю жизнь вместе рука об руку проведем. Когда-то надо расстаться: через пару дней или неделю. Чем это кончится? Что-то вроде: «Слушай, пожила и хватит, свободна». Кем мы будем друг другу в одном жилище? Друзьями? Соседями? Ну... я возьму на себя готовку и приборку, облегчу его быт. Тогда, глядишь, и не пожалеет, что позвал.

Я безбашенная, раз соглашаюсь. Но поймите правильно: в той убогой родительской комнатушке меня правда ничего не держит. Я витала в мечтах съехать, сбежать, уйти — некуда было. Позови меня любой другой парень — не согласилась бы. А это Норман Уилсон. Он — исключение.

— У тебя есть второе спальное место? — наконец шепчу хоть что-то.

На него опускается облегчение от того, что больше не спорю. Но все равно отрезает в привычной манере:

— Естественно. Я сплю один, ты со мной не ляжешь. И меня не привлекают семнадцатилетние девчонки — за это не переживай.

Не переживать? Я, скорее, расстраиваюсь. Он взрослый — даже по этой причине я ему не понравлюсь. Да и в целом не за что во мне зацепиться. Обычная. Серая.

— Оно теплое?

— Что?

— Спальное место.

До сих пор не верю, что иду на это. Где мои мозги? Что мной руководит?

Норман непросто выдыхает и второй раз за вечер обвивает мою талию, поторапливая за собой.

— Самое теплое. Но, если будет холодно, я дам тебе свое одеяло.