Уилсоны

Инфляция, импортозамещение, маржа, биржа... я поправляю сумку на плече, вспоминая экономические термины, чтобы не завалить завтрашний экзамен. Первый курс. Ненавистная специальность. Четырнадцатилетняя Иви Прэтт мечтала об образовании в сфере издательского дела, а семнадцатилетняя Иви Прэтт поступила на финансы и учет, к тому же на платное. Денег нет, но и бездарем остаться нельзя. Поэтому работаю официанткой — как раз выхожу со смены, уставшая и бледная.

Сердце екает от знакомого силуэта сбоку. Этот парень... я вижу его второй день подряд. Он глянул на меня лишь один раз, а все внутри перевернулось. Вчера превратилась в помидор, ведь его взгляд прошелся по мне с головы до ног. Он сидел за столиком с девушкой, чья одежда... она вполне соответствует статусу забегаловки. К счастью, моя форма закрытая, что вызывает удивление, ведь хозяин заведения — тот еще извращенец. Но речь не об этом.

Он старше. Выше. Накаченный. Строгий. Его барышня чесала языком без запинок, а он молчал, что было невежливо. Я подумала, что этой девушке повезло и не повезло одновременно — терпеть такого партнера сложно, но то, как он притягателен, все оправдывает. Однако сейчас ситуация в корень изменилась: он пребывает в компании другой дамы. Значит та, прошлая, не его спутница жизни? Я запуталась, в том числе и в причине, почему это вызывает мой интерес.

Учеба, Иви. Подумай-ка об учебниках. Ты дала себе слово: выучиться. Хоть кто-то из твоей недо-семьи должен иметь диплом.

Холодно: осень в Бридже промозглая с сентября. Я пытаюсь отыскать тепло в тоненькой тканевой курточке — тщетно. Но кровь начинает бурлить, как только из переулка выходят два упыря, преграждая мой путь. Я выкатываю глаза, задыхаясь, и хочу обойти их, надеясь, что мы друг друга неверно поняли. Они усмехаются с моего испуга и делают шаги в том же направлении, куда делаю их и я, рассекая ледяной кислород рокотом:

— Мадмуазель, торопитесь?

Оба лысые. Амбалы. Я беру свой страх в кулак, собираюсь возразить и... откуда ни возьмись появляется силуэт. Теплая рука пихает мою хрупкую фигуру за чужую спину, и я узнаю эти широкие мужские плечи за секунду.

— Эй, храбрец, проблемы? — высокомерно произносит один из негодяев.

— У тебя сейчас будут, ублюдок, — сурово заявляет парень, а я осознаю, что, упаси меня господь, держусь за его черную кофту.

Тут же отшатываюсь и прижимаю локти к груди, ошарашено наблюдая за представшим зрелищем. Меня что, защищают? Такое случается? Я видела в главном кинотеатре города, но на себе не проживала. Всегда себя сама отстаивала, хотя предварительно чуть-ли штаны не обмачивала, ведь обладаю превратным качеством: трусиха.

— За слова ручаешься? — вопрошает второй.

Герой усмехается, как будто ему совсем не боязно.

— Проверяй.

Парень не теряет времени: выкидывает удар в мерзкое лицо, роняя оппонента на мокрый асфальт. Я подпрыгиваю и зажимаю рот рукой, ведь привыкла быть тихой. Пячусь, не веря собственному зрению: он запросто вырубает следующего громилу, не успев тот опомниться. Они поднимаются достаточно быстро, ведь тоже имеют сноровку: вот только мой спаситель не отступает, ввязывается в драку и, пусть и с трудом, но противостоит двум телам. Кровь. Пыхтения. Рычание. Ярость. Меня тошнит, суставы коленей подкашиваются, я немею от ужаса. Спешно оборачиваюсь, выискивая свидетелей, которые могут вызвать полицию: там только девушка этого парня, и она недовольно меня сканирует. Я разрушила их интимный момент, конечно, она напиталась претензиями, но ведь это не специально.

Наконец незнакомцы сбегают: правда, они встают на адреналине и несутся прочь. Я не умею возражать, это не в моем духе. Отец и мать приземляют пощечины, если лезу, и мне бы не хотелось получить новую, но уже от чужого человека.

Парень рвано выдыхает и поворачивается ко мне, вскидывая низко-посаженные брови.

— В порядке все? Руку то с губ сними.

Господь, я серьезно до сих пор держу ее на рте. Какая глупость.

Слушаюсь и часто сглатываю, заикаясь:

— Спасибо...

Он выпускает смешок и проводит пальцами по своим темным волосам средней длины, пачкая их алыми костяшкам и, похоже, не беспокоясь об этом. На нем темно-синие джинсы, черная футболка и такого же цвета расстегнутая кофта на пуговицах. Мне даже неловко за свою одежку. Она старенькая, неудачного фасона: то, что не надо, делает больше, а достоинства скрывает. Этого красавца из камня вытачивали, а я... все со мной ясно.

— За что? — непонимающе чеканит, — Пошли, провожу.

Это юмор? Моя очередь спрашивать. В мыслях вертится: «зачем?». Молчу. Страшно с ним вступать в беседу. Да и диалог — не его конек. Понятно, исходя из поведения с теми женщинами.

— А твоя девушка? — все же вылетает, отчего корю себя и готовлюсь к жестокому физическому ответу.

Но парень не бьет. Выдает пренебрежительное, гримасничая:

— Кто?

Усвоив, что бить меня все же не станут, объясняю, топчась на земле:

— Та, с которой ты там... Вы были близко.

Он морщится, словно я несу ересь что, и берет меня под локоть, поторапливая... как-то аккуратно, несмотря на решительный жест?

— Я не встречаюсь. Да и вообще: замолчи. Не твое дело.

Он, как герой из тех романов, которые я беру в библиотеке. Закрытый и грубый, при этом нереально притягивающий. Я сумасшедшая. Чувствую не пойми что к тому, к кому это чувствовать бесполезно. Возможно, проблема в том, что я все перевожу в романтику. Отношений то не было, тогда как знакомые вовсю встречаются. Но я ни в кого не влюблялась, да и в меня не влюблялись тоже — моя внешность не цепляет, серая. А потому я особенно смущаюсь пристального взгляда слева: он осматривает меня, как и вчера. Почему?

— Как твое имя? — незаинтересованно обращается, спустя минуту прямой ходьбы.

— Иви Прэтт, — скромно жму плечом, — А твое?

Парень обводит нижнюю губу языком, держа руки в карманах. Размышляет о чем-то, прежде чем пойти навстречу.

— Норман Уилсон.

Ему подходит. Приятно на слух. Есть ли возможность, что я его снова увижу? Если он зайдет в забегаловку в третий раз — да. Надеюсь, так и будет. Ни к чему не клоню, но просто... посмотреть то издалека можно. Подглядеть лучше, какой девушкой нужно быть, чтобы нравится таким, как он...

Дурость. Это все романтично, конечно, но я бы не смогла быть с кем-то, кто так быстро переключается на агрессию. Постоянно бы боялась, а мне этого чувства более чем достаточно. Вероятно, когда-нибудь я все же познакомлюсь с каким-нибудь милым парнем. Он будет вежлив и заботлив, мы построим семью. Не имею в виду Нормана, не конкретно его, лишь отмечаю для себя в целом: с ним бы такого не вышло. Плохие парни не становятся семьянинами.

— Ты меня спас, — прочищаю горло и обнимаю себя руками, замерзая, — Мне тебя нечем отблагодарить... если ты ждешь благодарности.

Мы минуем трехэтажку за трехэтажкой. Скоро моя разваленная. Наверное просижу на лестничной клетке, чтобы подготовится к экзамену. В квартире заниматься не получится. Под пьяные ссоры материал усваивается сложно.

— Почему тебе важны благодарности? Что за бред? — раздраженно негодует и, оббежав меня карими глазами... снимает свою кофту, без спроса накидывая ее на мои плечи, — Грейся. Заболеешь.

Я впадаю в ступор. Запах мужского одеколона завладевает носом, пуская ток по коже.

— Нет, ты что, не надо, — тараторю и снимаю с себя вещь, — Ты в одной футболке...

Он останавливается и берет меня за плечи мягким жестом, своими сильными руками. Передвигает к себе, снимает сумку с плеча и вновь помещает кофту на прежнее место, сурово инструктируя:

— Руки выпрями, — я безвольно подчиняюсь, так как потерялась. — Продевай в рукава. Быстрее. Не спорь, — он кивает на покорность и застегивает пуговицы, вручая сумку обратно, — Все, умница. Теперь снова замолчи и дорогу показывай.

Умница? У меня сердце екнуло до приятной боли. Ему скучно? Поэтому он со мной возится. Я сглатываю, ведь он мельком изучает мое лицо и отворачивается в малой злости.

Мы продолжаем идти. Осталось пара минут, и это огорчает по неведомой причине. Я кошусь на жилистые открытые предплечья с тревогой. Он не выглядит как тот, кто мерзнет, и все же ветер ледяной, ему не может быть тепло.

Следующий вопрос приводит в смятение. Сам просил заткнуться и сам же расспрашивает. Кажется, со мной он говорит больше, чем с теми двумя суммарно.

— Сколько тебе лет?

Мне хочется солгать: я не знаю из-за чего. Но честность — то, что правильно. Наслаждаюсь кофтой, пропитанной чужим жаром, и неуверенно бормочу:

— Семнадцать... но скоро восемнадцать, — зачем-то оправдываюсь и перевожу тему, — Можно тоже узнать?

Он опять улыбается, но теперь добавляет покачивание головой. Его улыбка... неотразима. Это объективное суждение. Пухлые губы подтягиваются в уголках, озаряя парня хоть чем-то добрым. Нет, я не считаю его злодеем, даже при учете той ярости. От него веет, что поразительно, безопасностью. Я улавливаю это лишь сейчас, ведь поначалу его страшилась. Легко мое мнение перевернуть: позаботься, и я плыву.

— Двадцать три. Но скоро двадцать четыре.

Шесть лет. Какой кошмар. Мои щеки вспыхивают, я склоняю нос к земле. Ясно, почему он чуть-ли не расхохотался. Я для него ребенок. Жаль, что так...

— В школе или студентка?

— Первый курс, — сразу отзываюсь, — Кафедра экономики.

На нем появляется какое-то малое облегчение. Не парень, а загадка.

— Работаешь, чтобы за образование платить?

Я нехотя торможу, ведь мы подошли к дому. Норман хмурится, осматривая здание — вот ему и доходчивый ответ. Одна из беднейших построек, все жители в курсе. Не испытываю стыда. Смирилась, что не всем везет. Стремлюсь к тому, чтобы чего-то добиться, выбраться из трущеб. Ненавижу своих родителей — так высказываться ужасно, но я справедлива.

Парень поджимает губы и диктует:

— Три четверки, два, ноль, семь.

— А? — хлопаю ресницами.

Он цокает от того, как медлительно я соображаю.

— Мой номер домашнего телефона. Запомнила?

Я мнусь, осмысливаю, заставляю себя не быть улиткой. Его разозлит даже один вопрос, а у меня их с десяток. Для чего запоминать? Что он имеет в виду?

— У меня не от куда звонить, — мямлю.

Норман вздыхает и прикрывает глаза. Я думаю, что он огрызнется, но получаю более чуткий тон:

— Таксофон не найдешь? На каждом углу, — мое дыхание сбивается, он подходит ближе и принуждает поднять голову, склоняя свою, — Позвони, если что не так. Понятно?

Я приоткрываю рот, на который он смотрит, будучи погруженный в свое сознание — то же самое его сопровождает при взгляде в мои глаза. Мое тело гудит: так ощущается. Трепет и волнение неизвестной природы.

— Непонятно, — растеряно признаюсь.

Норман раздражается и отходит, кидая напоследок привычным резким тоном:

— Три четверки, два, ноль, семь, Иви. Только не звони от балды.

Я таращусь на его удаляющуюся спину, зависнув в пространстве. По-порядку: очаровалась им вчера, сегодня он защитил меня, провел до дома и дал свой телефон.

И он не забрал кофту. Но бежать бесполезно: я не догоню эти длинные ноги, которых уже и не видно в темноте.

Три четверки, два, ноль, семь. Три четверки, два, ноль, семь. Три четверки, два, ноль, семь.

Норман Уилсон, что это было?