Бабушка сказала сидеть тихо

Первое время Зоя Ильинична боялась подойти к шкафу, сидела на
диване, прикрыв глаза, в надежде, что все это какой-то дурацкий сон,
который вот-вот закончится.
Но в сон ворвалось резкое «Уа-а-а!», донесшееся из шкафа.
Бабушка Зоя вскочила, заметалась, не зная, что и предпринять: то
ли ребенка достать и успокоить, то ли захлопывать нервно двери и
окна, не выпуская преступный крик наружу.
А в том, что это было преступление, Зоя Ильинична не
сомневалась. Она украла чужое: чужого ребенка, чужую жизнь, чужую
смерть. Он ведь умереть должен был, так решила та, что на него имеет
право, – мать, Анна. Должен был, да не умер, и все стараниями
бабушки Зои.
И зачем, зачем она только влезла в это дело? Зачем вздумала
чужую Смерть обманывать? Схватить и отнести матери. Сказать:
«Извините, вы обронили». А та сама пускай решает, еще раз обронить
али оставить-таки. На тот момент Зоя Ильинична не знала еще, что
Анна утопла, нести уже некому. Младенец надрывался, да так, что
казалось, что шкаф дребезжит, вибрирует от детских криков.
Невыносимо. Распахнула бабушка Зоя дверку шкафа, схватила нервно
платок с кутенком, порвалась было затрясти его гневно, да увидела
черные-черные глаза, зрачок один, почти безбелковые. Глазки-
смородинки. Было что-то в этих глазах магически притягательное:
и любовь, и просьба, и непонимание, и доверие, и целый мир. Губки
пухлые зашамкали сладко, а затем опять раскричались. И вновь
заметалась бабушка Зоя, суетно, но на сей раз со знанием, что делать
ей нужно: кормить, кормить, кормить новопоселенца. А кормить-то и
нечем. Бросила младенца на кровать, а сама в хлев, к корове, за
парным молоком. Выдоила немного, в ковш перелила и задумалась:
кипятить или не кипятить. Младенец заливался так громко, что
решение нашлось быстро – не кипятить.
Отыскала бабушка Зоя в аптечке новехонькую пипетку,
сполоснула ее наскоро в ведре, набрала молока и ребенку в рот. впрыснула. Тот закашлялся, словно подавился, но сразу понял, что
нужно делать. Несколько пипеток в себя принял, успокоился.
Бабушка Зоя ковш с молоком отставила, на краешек кровати
присела и любуется своим дитем. В том, что это ее дите, сомнений
больше не было. Как говорится, сам Бог послал, а она уж выходит.
Только младенец отчего-то посинел вдруг, словно подавился. И
дыхание будто приостановилось.
Схватила бабушка Зоя ребенка, к груди прижала с силою:
– Что ты? Что ты, матушко? Не умираешь ли у меня? – А
младенец взял да и выблевал часть молока прям на баб-Зоино плечо.
Отдал, так сказать, лишнее. Срыгнул – на языке матерей и педиатров
так это называется. По нескольку раз в день приходилось кормить
младенца с пипетки. Затем носить стоймя, чтобы не захлебнулся.
Затем обратно в шкаф убирать, чтобы не увидел никто. По ночам
младенец не давал бабушке Зое спать. От коровьего молока крутило у
него живот, да так, что орал он на всю деревню. Тогда-то и начала Зоя
Ильинична захлопывать наглухо ставни, запираться чуть вечер, и
принималась носить ребенка туда-сюда, туда-сюда, покуда тот не
успокоится, а затем засыпала, уложив младенца себе на живот – только
так и удавалось хоть немного соснуть. Вот уж не думала, что под
старость лет бессонные ночи настанут. По молодости миновало, а тут
нате! Первые месяца три были для бабушки Зои особенно
мучительными, а потом вроде ничего, привычно все стало. Да и
младенец рос, молоко принимал уже лучше, все меньше срыгивал, а
после и вовсе перестал. Днем все больше спал, беспокоил мало. А если
и начинал капризничать, так бабушка Зоя ему губы водочкой
смазывала – тут же засыпал. Боялась Зоя Ильинична, что, когда
ребенок начнет ползать да ходить, удержать его в шкафу будет сложно.
А то, что он днем должен в шкафу сидеть, это бабушка Зоя решила
твердо – так надежнее, так спокойнее. Плохо, что ли, свой угол иметь?
Пускай и темный. Вот подрастет малец, она ему фонарик выдаст, чтоб
не так скучно было. Но ни в полгода, ни позже, ребенок не пополз.
Некуда ему было ползать, незачем. Это потом уже, больше года спустя,
сама бабушка Зоя забила тревогу: уж не инвалид ли? И стала силою
вытаскивать Куприньку (к тому моменту он уже обрел имя) в комнату,
кидать на пол, волочить за собою, как бы демонстрируя, что надобно
двигаться, уж как получится, уж чем получится, но надо.Встать на четвереньки и показать, как правильно ползать, бабушка
Зоя не могла – старость не позволяет так выкрючиваться. Так что
ползала уж, как могла, выставив негнущиеся ноги и отклячив зад.
– Смотри! Смотри же, Купринька! Поначалу так можно
передвигаться. От труда прибывает, а от пустых слов этот, как его,
ущерб
.
Купринька же валялся колбаской по полу и смеялся громко,
заливисто, раздражая тем самым бабушку Зою. Она тут ради него
буквой Зю расклячивается, а ему все хиханьки да хаханьки!
Схватила тогда бабушка Зоя полотенце и ударила им прямо по
тому месту, с которого вот только-только откатился Купринька.
Ударила и сама испугалась. А Купринька, кажись, и не понял:
расхохотался пуще прежнего.
Сделала бабушка Зоя вид, что так она и хотела – полотенцем да по
полу, не по ребенку. Для себя ли сделала, для Куприньки ли – не
разберешь уже. А ползать он все же выучился. Несколько месяцев
спустя, но выучился. По-бабзоиному, на прямых ногах, отклячив зад,
несуразно, хромо, но все же двигался. А после и ходить смог. Только
баб Зое это не показывал уже. Говорить Купринька тоже не спешил. Уж
билась-билась с ним баб Зоя, все без толку. Она в грудь себе пальцем
тычет и говорит:
– Ба-ба. Ну, повтори же! Ба-ба. Приложи сердце твое к учению и
уши твои к умным словам[7]
. – А сама думает: а, может, мамой
сказаться? А то выходит, как в русской народной сказке – у всех
персонажей только дед и баба имеются, ни слова про родителей. У
Колобка, Мальчика-с-пальчика, Машеньки, которая к трем медведям
нагрянула, – у всех дед и баба. И у Куприньки вон тоже. Правда,
только баба. Да не! Какая ж она мама? Стара больно для мамки. Пусть
уж будет бабой, пусть, как есть. А потом говорят, что с бабушками
детям лучше, чем с мамками-то: бабушки добрее все же. Зоя
Ильинична говорит:
– Ба-ба.
А Купринька молчит. Рот открыл, на бабушку Зою глядит и ни
звука не издает. Немой, что ли? Плюнула тогда бабушка Зоя на это
дело. Захочет – заговорит. Не захочет – и ладно. Даже легче будет с
немым-то: подрастет, плакать перестанет, орать не будет, наступит в
доме тишина, можно будет не бояться соседей так, как сейчасприходится. Лепота. Но потом Купринька начал имитировать звуки
дома: то как дверь скрипнет – «Ски-и-и», то шкварки на горячей
сковороде передразнит – «аш-ш-ш», то закричит в тазу – «бу-у-ульк».
А затем вон и про «Утина» выдал. Заговорил, чертенок. Не немой.
Жаль. Шуметь будет.
Лет до двух все умиляло Зою Ильиничну в мальчике: пухлые
щеки, маленькие пальчики, смешная неуклюжесть. Баб Зоя хватала
маленького Куприньку в охапку и крепко-крепко прижимала к себе.
Так бы и сидела вечность, ни за что бы не отпустила. Вот только
Купринька дергался, вырывался, не позволял себя обнимать. Нужно
было ему куда-то ползти-перекатываться, спешить. Куда-нибудь
подальше от баб-Зоиных объятий. Зоя Ильинична не сердилась, лишь
махала руками: «Вот же неугомон». Конечно, уже тогда было боязно,
что услышат Купринькин звонкий смех или горький плач, но
невозможно было устоять перед этими глазками, так и хотелось
вытащить мальчишку из шкафа на белый свет, пощекотать, помутузить
слегка.
Впрочем, Купринька, как и все дети, прекрасно приспосабливался
к обстоятельствам, и потому весь день он спал, даже не пробуждался,
чтобы водички попить или поесть, но то водке спасибо. Ночью же
бодрствовал. Биологические часы – это баб Зоя в газете вычитала –
настроились как надо. Настроили как надо. Так что приходил когда
кто, Купринька особо и не мешал, не выползал, нужно было только
лишь держать ухо востро, чтоб не проснулся вдруг мальчик, пока гости
в доме, не заворочался, не закричал, тьфу-тьфу. Пробуждался
Купринька к вечеру, баб Зоя как раз закрывала ставни. Часов в восемь
этак. Старики нередко рано ложатся, так что ничего в том не было
подозрительного.
Поначалу Купринька громко звал баб Зою, но та его быстро от
пагубной привычки отучила, и мальчик стал просто скрестись о дверку
шкафа, требуя еды и внимания.
Вытаскивала его баб Зоя, правда, не на свет белый, а в сумрак,
целовала в обе щеки. Приговаривала:
– Кто-кто это тут у нас проснулся? Кто-кто такой маленький? Кто-
кто такой хорошенький? – Купринька улыбался, вцеплялся ручонками
баб Зое в волосы или хватал ее за нос.
Зоя Ильинична смеялась:– Вот негодник! – а после тащила мальчика умываться, завтракать
(коль проснулся в 8 вечера, первый прием пищи все же завтраком
считается?). Мыла тогда еще не агрессивно, грубая мочалка пока еще
не появилась, так что водные процедуры маленькому Куприньке очень
нравились. Поначалу. После помывки бабушка протягивала ему
кружку, полную ярко пахнущей красной жижи. Этот аромат он сразу
узнавал – морс мальчик любил. Купринька принимался жадно пить из
кружки. Шершавые сухие губы цеплялись за колотую кромку. Морс
был кислым – это от замороженной клюквы, и сладким – это от
сиропа, который бабушка зачем-то добавила аж две столовые ложки.
Бабушка Зоя ласково смотрела на Куприньку, трепала его по голове,
словно пытаясь уложить непокорные вихры.
– Да не торопись, не торопись ты. Подавишься еще, не дай-то Бог.
А к двум годам у Куприньки начал проявляться нрав. Перед
засыпанием он орал блажью. Да и не перед просыпанием –
перекатывался по дому, визжал, верещал. Казалось, что и закрытые
ставни такой крик не удержат. Воду при мытье расплескивал – убирай
потом, баб Зоя, корячься. Морс отхлебывал, а затем зачем-то обратно в
кружку сплевывал. Фу, противно. Вот тогда-то и решила баб Зоя, что
надобно теперь к питомцу своему чуть построже. Любовь любовью, а
воспитание прежде всего.
Чем больше рос Купринька, тем сложнее с ним было сладить. То
днем вывалится из шкафа – гулять надумает, то зашебуршит в
ненужный момент, вон как при Марье.
Старый водочный способ не помогал: Купринька хмелел немного,
но спать не засыпал, а то и вовсе мог пуще прежнего расшуметься.
Придумала тогда баба Зоя вот что: перенесла икону Божьей Матери из
Красного угла на стол, что перед шкафом стоит. Поставила и говорит
Куприньке:
– Вот. Богородица за тобой теперь приглядывать будет. Как только
высунешься без спросу из шкафа, она тебя глазами своими и прожжет.
Останутся от тебя только угольки! Понял? Кто хранит уста свои, тот
бережет душу свою; а кто широко раскрывает свой рот, тому беда
.
Купринька все понял, даже эту фразу, что баб Зоя выхватила из
Библии. А вот странно: память у Зои Ильиничны если не куриная, то
девичья точно – забывает много, забывается часто, а вот цитатами
библейскими готова направо и налево сыпать. Порой не к месту, поройневпопад, не с тем смыслом, что закладывался, но шпарит уверенно,
будто вот сама только что придумала, сама уверовала, хочет теперь вам
навязать. Испугался Купринька Богородицы, хотя с трудом верилось в
то, что эта тетя с добрым и светлым лицом может его превратить в
угольки. Но проверять поначалу не решался: мало ли. А потом в какой-
то очередной уборке вернула бабушка Зоя икону на место, в Красный
угол, решив, что урок Купринькой усвоен, что он впредь и без
Богородицы на столе не станет из шкафа вылезать, когда не положено.
Эх, знала бы она…
Впрочем, боялся Купринька и саму бабу Зою. Больше, чем
Богородицу. Особенно когда бабушка становилась чернее тучи, волосы
выбивались из-под платка, плечи поднимались коршуном. Когда та
злилась за что-то на Куприньку. В таком состоянии могла она мальчика
и ремнем стегануть, и чем-нибудь еще.
За свой недолгий век Куприньке уже перепадало скалкой по
голове, сковородой по жопе, ивовым прутом по рукам, проводом от
телевизора по ногам. А полотенце так и вовсе – враг номер один. Но
стоит признать, враг самый мягкий. Уж лучше полотенцем вдоль всего
тела наотмашь, чем проводом до красных, долго саднящих полос. Гнев
бабы Зои проходил быстро. И вот уже плечи опускались, волосы не
торчали, как у Медузы горгоны, лицо светлело, краска с него сходила,
глаза вновь становились добрыми-добрыми. Орудие для битья
Куприньки отбрасывалось подальше, мол, и не было его вовсе,
показалось.
Бабушка Зоя расставляла широко руки: «Иди – обниму».
Обниматься Купринька не хотел. Никогда. Это бабушка Зоя забыла уже
про свой гнев, уже начала стыдиться этого порыва ненависти за какую-
нибудь мелкую провинность (скрипнул слишком громко дверью,
шмыгнул носом, когда не разрешали, чихнул – сдержаться не сумел),
хотела загладить его ласкою. А в Куприньке еще сидела боль, он не
мог так скоро забыть про произошедшее, про все эти удары, крики,
всклокоченные волосы. Обниматься все же шел, а то вдруг и из-за
этого разозлится бабушка и опять драться начнет. Лучше не
нарываться.
Обнимала баб Зоя крепко-крепко, прижимала Куприньку к груди
так, что тот не мог дышать (вот еще одна причина не любить эти
послеударные объятия), долго не отпускала и приговаривала: «Ну-нуну-ну, будет-будет-будет-будет. Не ссорьси с человеком без
причины»
. Словно успокаивая Куприньку. Словно это он скандал
спровоцировал. Словно это ему нужно держать себя в руках. Словно
это не у него все тело на объятия лишь болью отзывалось. Так что
старался Купринька днем при бабе Зое лишний раз из шкафа не
выползать, сам не зная, чего больше избегая – побоев или объятий. Так
и жили, каждый в своем углу и в собственном свете. Точнее,
Купринька большую часть времени вовсе без света: фонарик баб Зоя
так ему и не выдала.