5
Тот уход от витрины музыкального магазина стал переломным. Не героическим — внутри всё сжалось от боли и желания, — но это был сознательный выбор. Выбор в пользу тихой, незаметной борьбы вместо громкого саморазрушения.
Я продолжил свои ритуалы. Утренний чай, прогулка в парк. Старик с псом по имени Шериф стал для меня немым ориентиром. Мы не разговаривали, лишь обменивались кивками. Но в его постоянстве была сила. Однажды Шериф подошёл ко мне и ткнулся мокрым носом в мою руку. Я замер, боясь спугнуть этот миг неподдельного, немого доверия. Старик улыбнулся:
—Чувствует, что ты свой. Не бойся, погладь.
Я протянул руку и коснулся шершавой шерсти.В горле встал ком. Это было первое живое, не требующее ничего взамен прикосновение за долгие месяцы.
В библиотеке я уже стал своим. Девушка-библиотекарь, которую звали Вика, иногда оставляла для меня на столе книги, которые, как ей казалось, могли меня заинтересовать. Однажды это был томик Стивена Кинга, в другой раз — биография Высоцкого. Я благодарил её кивком. Разговоров мы не вели, но между нами возникло молчаливое понимание двух одиноких людей, нашедших пристанище среди книг.
Деньги от тех унизительных съёмок подходили к концу. Перспектива вернуться на дно, в ночлежку, вызывала животный ужас. Паника сжимала горло по ночам. Но теперь у меня был крошечный оплот — мои ритуалы, моё хрупкое спокойствие. Я не мог позволить себе всё потерять.
Я снова нашёл того типа из бара. На этот раз я был трезв.
—Работа есть? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.
—Крид? Ты... выглядишь лучше. Почти по-человечески, — он усмехнулся. — Работа есть. Не для «лица». Нужны аранжировки. Парень записывает альбом, денег на крутых продюсеров нет. Нужен человек с слухом и руками. Говорят, ты когда-то это умел.
Меня не колыхнуло от оскорбления. Это была правда. Я согласился. Мне дали ключи от заброшенной студии звукозаписи на окраине. Помещение было пыльным, оборудование — старым, но рабочим. И здесь, в этой запустении, со мной случилось чудо.
Я сел за синтезатор, положил пальцы на клавиши. Они вспомнили движения. Я закрыл глаза и погрузился в звук. Это не было вдохновением. Это была мышечная память, единственная часть моего прошлого, которая не была отравлена. Я работал сутками, забывая о еде и сне. Я слушал сырые демо этого неизвестного парня, искал нужные аккорды, выстраивал аранжировки. Это была рутинная, техническая работа. И она исцеляла.
Через две недели я закончил. Я отдал жёсткий диск тому типу и получил скромный, но честный гонорар. Деньги, которые я заработал не лицом, не именем, а навыком. Это был самый чистый заработок в моей жизни.
На эти деньги я снял маленькую комнату в коммуналке. У меня была кровать, стол, чайник и окно, выходящее не на помойку, а во двор. Это был дворец.
Однажды вечером, возвращаясь домой, я увидел в переходе того самого юного фаната, которому когда-то разбил сердце. Он стоял с гитарой и пел мою же старую песню. Его голос дрожал. Я остановился в тени и слушал. В его исполнении не было профессионализма, но была искренность, которой так не хватало мне в последние годы на сцене. Когда он закончил, я вышел из тени и бросил в его чехол несколько купюр.
—Не бросай, — тихо сказал я и пошёл дальше, не оглядываясь.
Жизнь медленно, но верно налаживалась. Я продолжал брать заказы на аранжировки. Слухи о том, что «Крид в завязке и работает за копейки», поползли по кругам. Ко мне стали обращаться другие «падшие ангелы» шоу-бизнеса — те, кого выкинули на свалку, но у кого ещё теплился талант. Мы были похожи на клуб анонимных алкоголиков, только для бывших знаменитостей. Мы работали, иногда выпивали вместе кофе, но никогда не говорили о прошлом. Мы строили своё скромное настоящее.
Прошло полгода. Как-то раз ко мне на студию зашла Вика, библиотекарь.
—Я слышала, ты музыкой занимаешься, — сказала она, краснея. — У меня племянник в музыкальной школе учится. У них концерт скоро. Не мог бы ты... просто послушать его? Он очень волнуется.
Я согласился. Это было просто. Прийти и послушать. Концерт был в маленьком актовом зале. Пахло краской и детством. Я сидел на задней парте и смотрел, как дети, сосредоточенно надув щёки, выводили скрипкой ноты. И вдруг я понял, что улыбаюсь. По-настоящему. Без усилия. В этих фальшивых нотах было больше жизни, чем в моих последних идеально сведённых хитах.
После концерта я подошёл к племяннику Вики, мальчику лет десяти.
—Молодец, — сказал я. — У тебя хорошо получается.
—Спасибо, — прошептал он, глядя на меня во все глаза. — А вы... вы правда Егор Крид?
—Нет, сынок, — ответил я, и это была не ложь. — Я просто Егор.
В тот вечер, возвращаясь домой, я купил ту самую потрёпанную гитару из витрины. Я принёс её в свою комнату, сел на кровать и взял несколько аккордов. Струны больно впились в пальцы, которые отвыкли. Но это была хорошая боль. Боль возрождения.
Я не стал писать песню. Я просто играл. Тихий, несовершенный перебор струн в моей каморке в коммуналке звучал для меня громче, чем любые овации на стадионе. Это была моя музыка. Для себя. Не для продажи, не для славы. Для души.
Я посмотрел в окно. Шёл снег. Москва зажигала огни. Она была всё такой же чужой и холодной. Но я больше не был её изгоем. Я был её частью. Маленькой, незаметной, но живой.
Я достал свой старый, убитый телефон. Я нашёл единственный номер, который стоило сохранить. Набрал сообщение Маше: «Привет. Я жив. И я трезв. Спасибо за всё. И прости».
Ответа не пришло. Я и не ждал. Важен был сам факт. Я протянул руку в прошлое не за помощью, а чтобы попрощаться.
Я снова взял гитару. Дорога предстояла долгая. Я сломал слишком многое, чтобы всё можно было починить. Но впервые за долгие годы я чувствовал под ногами не зыбкий песок саморазрушения, а твёрдую, пусть и ухабистую, почву. И этого было достаточно.