Пощëчина
Мы с Томми сидели у него в комнате, и разговор, начавшийся с какой-то ерунды, быстро перерос в спор. Сначала это были мелкие подколы, потом упрёки, потом мы начали повышать голоса. Слова становились всё острее, и каждый из нас хотел доказать свою правоту.
— Ты вечно всё переворачиваешь! — резко бросил Томми, откидываясь назад и глядя на меня зло прищуренными глазами.
— А ты думаешь, что всегда прав! — я не уступала, голос дрожал от злости и обиды. — Слушать никого не хочешь, только себя!
Он резко встал, словно не мог усидеть на месте, и начал ходить по комнате. Его шаги были быстрыми, нервными. Я тоже вскочила — сидеть и смотреть, как он кипит, было невозможно.
Мы кричали друг на друга, и каждый новый аргумент только сильнее разжигал огонь. Я чувствовала, как в груди всё сжимается, как будто это была уже не ссора, а война, где нужно отстоять себя любой ценой.
— Знаешь, что самое тупое? — почти выкрикнула я, сжав кулаки. — Ты орёшь, но даже не слышишь, ЧТО я говорю!
— Да потому что у тебя всегда одно и то же! — он рявкнул в ответ.
И тут это случилось. Томми дёрнулся в мою сторону — резко, импульсивно, будто хотел что-то сделать. На миг показалось, что он собирается ударить. Его рука чуть поднялась, плечо напряглось, и этот жест, пусть даже незавершённый, ударил по мне сильнее крика.
Я отшатнулась, сердце ухнуло куда-то вниз. На долю секунды мне стало по-настоящему страшно.
Он замер. Его лицо исказилось, глаза распахнулись — он сам понял, как это выглядело. Хотел что-то сказать, оправдаться, но не успел даже вдохнуть, как моя рука сама собой взметнулась.
*ХЛОП!*
Я влепила ему пощёчину. Сильную, резкую. Так, что его голова дёрнулась в сторону, а сам он пошатнулся от неожиданности. В комнате звенела тишина, и казалось, что звук этого удара ещё долго висел в воздухе.
Он медленно повернул голову обратно, глаза были полны шока. Даже не от боли — от того, что это случилось. Я тяжело дышала, сама не веря, что сделала. Рука горела, щёки полыхали.
— Никогда… — мой голос дрожал, но был твёрдым, — никогда так больше не делай. Даже не думай.
Томми стоял молча. Его руки опустились, губы чуть дрожали, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли. Он выглядел так, словно сам себя не узнал в тот момент.
Я смотрела на него, всё ещё чувствуя внутри этот страх, перемешанный с бешенством. Он же — на меня, и в его взгляде было что-то новое: вина, растерянность и тень боли, будто я ударила не только по лицу, а глубже.
Мы оба молчали. И в этой тишине было громче, чем в любой ссоре.
В комнате стояла тишина, настолько плотная, что казалось — можно рукой потрогать. Я всё ещё тяжело дышала, рука дрожала после пощёчины, а Томми стоял напротив, бледный, с глазами, полными растерянности и чего-то непонятного, чего он сам, похоже, не мог разобрать.
Мы молчали. Долгие секунды. Только слышно было, как часы на стене отмеряют мгновения.
Я, наконец, выдохнула и, не отводя взгляда, произнесла:
— Если тебе что-то не нравится… дак уходи.
Мои слова прозвучали тихо, но жёстко, почти как приговор.
Томми моргнул, будто не сразу понял. Его губы чуть дрогнули, и он уставился в пол. В комнате снова повисла тишина, но теперь она давила ещё сильнее.
— Уходи? — хрипло переспросил он, подняв на меня глаза. Там была и обида, и растерянность, и тонкая, колючая боль. — Ты серьёзно?
Я не ответила сразу. Просто отвернулась, обхватила себя руками за плечи и сделала пару шагов в сторону окна, чтобы не смотреть ему в глаза. В груди сжалось, внутри бушевали эмоции, но я пыталась держаться.
— Да. — сказала наконец. — Если ты считаешь, что можешь на меня так… даже просто дёрнуться… значит, тебе лучше уйти.
Томми провёл рукой по лицу, по щеке, куда я его ударила, и тяжело выдохнул. Взгляд его метался: от пола к потолку, к стенам, ко мне. Он будто искал опору, но нигде не находил.
— Чёрт… — тихо пробормотал он и прошёлся по комнате, хватаясь то за спинку стула, то за край стола. Его движения были резкие, нервные, в них чувствовалась буря, которую он сдерживал из последних сил.
Я стояла, не оборачиваясь, но слышала его каждый шаг.
— Я… — наконец начал он, но голос предательски сорвался. Он замолчал, вдохнул глубже, снова попытался: — Я не хотел. Я даже не… Я просто сорвался.
Я резко развернулась, не выдержав:
— Так не срываются! — мой голос был резким, но в нём звучало отчаяние. — Ты понимаешь, как это выглядело?! Я думала…
Слова застряли в горле, ком поднялся, и я прикусила губу, чтобы не заплакать.
Томми смотрел на меня, и в его глазах мелькнула боль — та, настоящая, которая бьёт глубже любых ссор.
Он шагнул ближе, но остановился, будто боялся, что ещё одно движение может окончательно разрушить всё.
— Я дурак, — тихо сказал он. — Я… чёртов идиот.
Я смотрела на него, и внутри меня боролись злость, обида и что-то другое, то самое чувство, из-за которого сердце не давало мне сказать "уходи" окончательно.
Томми сделал шаг ближе, медленно, будто каждый его шаг проходил через сопротивление. Он остановился прямо передо мной и поднял руку. Я уловила, как она дрожит — совсем чуть-чуть, но я заметила.
Он осторожно коснулся моёй руки кончиками пальцев, словно проверял: позволю ли я?
Я не отпрянула. Но и не расслабилась — только внимательно следила за каждым его движением, каждым выражением лица.
Он почувствовал, что я не отстраняюсь, и позволил себе провести рукой чуть выше, по предплечью, мягко, осторожно. Его взгляд всё это время был прикован к моим глазам, будто он искал там хоть крошечный знак прощения.
Я молчала. Внутри всё ещё клубилась злость и обида, но теперь к ним примешивалась тяжесть — я видела, как он сражается сам с собой.
— Я идиот, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Я даже не понимаю, зачем дёрнулся. Это было… будто не я. Но это я. И я ненавижу себя за это.
Он аккуратно коснулся моей щеки ладонью, и я снова не отпрянула, только моргнула и чуть склонила голову, продолжая молча наблюдать.
— Я боюсь тебя потерять, — сказал он уже почти шёпотом. — А сейчас… сам сделал так, что могу потерять.
Сердце у меня забилось быстрее. Его слова резали, но в них не было лжи — я чувствовала это.
Я выдохнула и, наконец, позволила себе чуть-чуть прижаться щекой к его ладони, но глаза не отвела.
— Томми, — сказала я тихо, но твёрдо. — Второго такого не будет. Понял?
Он кивнул, мгновенно, будто ждал именно этих слов, и взгляд его наполнился решимостью.
Он чуть склонился ближе, но не решался поцеловать — ждал, будто боялся переступить черту слишком быстро.
Я смотрела на него, на то, как он тянется ближе, но всё никак не решается. Его дыхание уже смешивалось с моим, и напряжение в комнате можно было резать ножом.
— Да можно уже, — выдохнула я, и голос мой прозвучал устало, но вместе с тем решительно.
Томми моргнул, будто не поверил, что услышал это. Его рука чуть крепче легла на мою щёку, и в следующую секунду он поцеловал меня.
Поцелуй сначала был осторожным, как будто он всё ещё проверял — не оттолкну ли я его. Но я не оттолкнула. Я ответила. Сначала мягко, потом увереннее. И вот это напряжение, что висело между нами после ссоры, начало растворяться, таять, словно лёд под тёплым солнцем.
Я почувствовала, как он другой рукой обнял меня за талию, притянул ближе, и я уже не думала о том, что было минуту назад — о его рывке, о моей пощёчине. Осталась только эта близость, которая словно пыталась заново склеить нас.
Он оторвался всего на мгновение, уткнулся лбом в мой, тяжело дыша.
— Ты мне слишком дорога, чтобы… так, — сказал он хрипло, будто самому неприятно вспоминать, что едва не произошло. — Я обещаю.
Я молчала, но обняла его крепче, будто этим отвечая: верю. Но проверю.
Мы ещё какое-то время стояли так, прижимаясь друг к другу, словно боялись снова что-то сломать.