В платье
Гараж у Вудди давно был нашей штаб-квартирой. Там всегда пахло маслом, старыми коробками, пылью и чем-то сладковатым от старых конфет, забытых на полке. Стены были обклеены плакатами групп, которые Вудди собирал по журналам, в углу стоял потрёпанный диван, а на верстаке — радио, которое хрипло ловило рок-станцию.
Мы тусили там весь день: кто-то болтал, кто-то листал журналы, иногда включали музыку погромче и смеялись, как только соседи стучали по стене. Я была в лёгком платье чуть выше колена — выбрала его просто потому, что было жарко.
Томми вёл себя странно даже для себя. Он всё время держался рядом: то обнимал, то касался плеча, то, будто случайно, садился слишком близко. Я то отшучивалась, то просто принимала это как его привычку. Но в какой-то момент, когда мы остались наедине — ребята вышли в соседнюю комнату, — он обнял меня чуть сильнее, и его рука будто «случайно» задела край платья, задрав его выше. Его взгляд был абсолютно невинный, но я прекрасно понимала, что случайность тут очень сомнительная. Я только закатила глаза и тихо буркнула:
— Томми…
Он лишь улыбнулся и поцеловал меня в висок, отступив, будто ничего не произошло. В остальном день прошёл спокойно: болтовня, шутки, пара песен под гитару Вудди.
К вечеру я начала уставать, всё смешение событий последних дней давало о себе знать. Я устроилась на диване, подложив под голову подушку, и, слушая приглушённые голоса ребят, незаметно задремала.
В какой-то момент Дейви и Томми ушли на кухню за напитками, Вудди — в туалет. В гараже остались только Фарадей и я. Он сидел на полу, листая какой-то журнал про электронику, но краем глаза заметил, что я шевельнулась во сне. Повернув голову, он увидел, что мой подол задрался, открыв больше, чем следовало бы.
Фарадей замер. Щёки слегка покраснели, он быстро огляделся — никто не видел, только он и я, спящая. Он осторожно подполз поближе, стараясь не шуметь, и аккуратно, почти незаметно, поправил платье, пригладив край так, чтобы оно снова закрывало колени. Сделал это так деликатно, будто боялся даже прикоснуться.
Затем он отодвинулся назад, снова сел с журналом и, пряча взгляд, перевернул страницу. На его лице было что-то странное — смесь смущения и тихого удовлетворения от того, что он сделал правильную вещь, хотя сердце у него колотилось так, словно его застукали на чём-то запретном.
И именно в этот момент дверь скрипнула — вернулись Томми и Дейви с бутылками колы и лимонада. Томми сразу заметил тебя на диване и улыбнулся, а Фарадей сделал вид, что всё это время был полностью погружён в журнал.
Томми вошёл в гараж первым, в руках у него две бутылки колы. Он сразу заметил, как ты спишь на диване, свернувшись, будто маленькая, и что-то внутри у него дрогнуло. Он поставил бутылки на стол, махнул Дейви, чтобы тот не шумел, и тихо подошёл.
Он сел рядом с тобой, осторожно, чтобы не разбудить. Несколько секунд просто смотрел: твои ресницы дрожали во сне, волосы слегка растрепались, и Томми не удержался — протянул руку и убрал прядь с твоего лица. Потом его пальцы скользнули по волосам, медленно, почти благоговейно.
— Тебе, знаешь, повезло, — хмыкнул Дейви, но тихо, чтобы не мешать. — Она тебя даже спящей терпит.
Томми бросил на него взгляд, мол «заткнись», и снова вернулся к тебе. Теперь он осторожно провёл пальцами по твоей руке, по запястью, чуть сжал ладонь. Он понимал — это ему позволено. Это его право, данное тобой, и он пользовался им с какой-то особой нежностью.
Фарадей, сидящий у стены с журналом, не мог не заметить. Его взгляд сам собой скользнул в вашу сторону. Он видел, как Томми гладит твои волосы, как ты, даже во сне, будто чуешь его прикосновение и чуть ближе прижимаешься. У Фарадея в груди что-то сжалось. Это было странное, непонятное чувство — не зависть даже, а скорее тоска оттого, что ему никогда не позволено будет делать то же самое.
Он резко уткнулся в журнал, но буквы плясали перед глазами. Слова не складывались в предложения — всё внимание снова и снова возвращалось к дивану.
— Эй, не пялься так, — заметил Дейви, хрустнув бутылкой. Он сказал это без злости, скорее с ухмылкой. — А то Томми сейчас решит, что тебе тоже захотелось волосы ей поправить.
Фарадей вспыхнул, как факел:
— Я… я просто… ничего. — И тут же снова закрылся страницами.
Томми усмехнулся краем губ, но ничего не сказал. Он был слишком занят тобой: поправлял край пледа, проводил пальцами по щеке, тихо что-то шептал, думая, что ты спишь глубже, чем на самом деле.
А ты… даже сквозь дрему чувствовала тепло его рук, мягкие движения, и от этого засыпалось спокойнее, будто весь шум гаража и мира где-то далеко.