ПЕСЧАНЫЙ ЛЮДОЕД
Пустыня не прощает спешки. Она учит терпению, смирению и тому, что мираж — это не просто обман зрения, а насмешка богов. Я знал это. Я выучил это правило ценой мозолей, сожженных губ и двух недель блужданий, когда мне было двадцать. Сейчас мне сорок семь, и я вожу караваны по самому гиблому маршруту — через пустыню Руб-эль-Хали. Пустую Четверть. Место, где песок помнит океан, который был здесь миллионы лет назад, и тоскует по нему так сильно, что готов утопить в себе любого живого.
В тот раз нас было шестеро: я, старый погонщик Салим, трое молодых геологов-нефтяников из Европы и проводник-стажёр по имени Ахмед. Европейцы, конечно, горели энтузиазмом. Их спутниковый телефон работал, GPS строил маршрут, а в рюкзаках лежали гидраторы с трубочками. Они смеялись над моими историями о духах пустыни, о джиннах, что живут в колодцах, и о ветре, который крадет душу.
— Мистер Ибрагим, — сказал тогда самый молодой, светловолосый мальчик по имени Лукас, — наука давно объяснила миражи. Это просто слои разного воздуха. Преломление света. Никакой мистики.
Я только погладил шею своего верблюда и промолчал. Пустыня — женщина хитрая. Она не любит, когда её разгадывают. Она любит, когда в неё верят. Иначе она начинает учить.
На третий день пути что-то пошло не так.
Сначала я подумал, что это пыль в глаза — мне показалось, что силуэт Салима, идущего впереди, на секунду раздвоился. Я моргнул, и всё стало обычным. Но внутри поселился липкий холодок. Я знал это чувство. Пустыня смотрела на нас. Не просто наблюдала, а именно смотрела, прицениваясь.
Вечером, когда мы разбили лагерь у подножия высокой дюны, геологи в очередной раз пытались поймать спутниковый сигнал, но телефон упорно показывал «No service». Их веселье поутихло. Воздух стоял плотный, как кисель, хотя солнце уже село. Тишина была неестественной. Обычно в пустыне даже ночью кто-то да шуршит — ящерица, жук, тушканчик. Здесь же не было ни звука.
Первым исчез Ахмед.
Мы проснулись на рассвете. Его спальник был пуст, следы вели на вершину дюны и обрывались. Словно он шагнул с гребня и провалился сквозь землю. Мы кричали, искали, Салим мрачно шептал молитвы. Через час поисков геологи занервничали, и мы решили двигаться дальше, к ближайшему колодцу.
Мы шли весь день. Солнце плавило мозг. И тут Лукас, шедший чуть поодаль от группы, замер и вытянул руку.
— Смотрите! Там люди!
На горизонте, в дрожащем мареве, стояла группа людей. Они махали нам. Отчётливо, ритмично, словно подавая сигнал. У меня кровь застыла в жилах. Я видел много миражей — озера, пальмы, города. Но чтобы люди? Чтобы они двигались с такой механической настойчивостью?
— Это Ахмед! — закричал один из геологов, Карл. — Он нас нашел! Он зовет нас!
И действительно, фигура, стоящая ближе всех, точь-в-точь походила на нашего пропавшего стажера. Та же походка, та же куртка.
— Стойте! — рявкнул я, но было поздно. Лукас и Карл, сбросив рюкзаки, чтобы было легче идти, уже побежали навстречу. Песок вздымался под их ногами.
— Это не Ахмед! — заорал Салим, но ветер, внезапно поднявшийся с ураганной силой, унес его слова.
Я смотрел, как парни бегут. Фигуры в мареве махали всё энергичней. И вдруг, когда до миражей оставалось, казалось, метров сто, песок под ногами бегущих взорвался. Не фонтанчиком, как от ветра, а огромной воронкой, будто гигантская рука ухватила их за щиколотки и рванула вниз. Лукас вскрикнул — коротко, оборвавшись на полуслове, — и исчез. Карл попытался уцепиться за край, но песок потекучим водоворотом засосал и его.
Через минуту всё стихло. Дюна лежала ровная, нетронутая, словно никого здесь никогда и не было.
Оставшиеся — я, Салим и третий геолог, угрюмый молчун Томас — стояли, не в силах пошевелиться. Мираж на горизонте исчез.
Томас, с трясущимися руками, достал флягу, сделал глоток и прошептал:
— Зыбучие пески? Но... мы же шли по твердому?
— Это не пески, — сказал Салим, не поднимая глаз от земли. — Это Оно. Хайюль-Рамль. Песчаный Людоед. Оно не жертву убивает. Оно жертву коллекционирует.
По его словам, в пустыне живет древнее зло, голодное существо, которое не может двигаться само. Оно заманивает путников образами самого дорогого. Родные, любимые, друзья — оно читает твою память и показывает тебе того, кого ты не сможешь не узнать. Тот, кто идет на зов, больше не возвращается. Его плоть становится песком, а душа — новой приманкой. Теперь Ахмед, Лукас и Карл стоят там, в мареве, и ждут новых путников.
— Это сказки, — выдавил Томас, но голос его сел.
Мы решили не останавливаться ни на минуту. Надо было идти, пока солнце не село. Мы шли всю ночь, зажигая факелы, боясь темноты больше, чем жары. Но к утру поняли ужасную вещь: мы ходили по кругу. Наши собственные следы, уходящие в бесконечность, пересекали свежие отпечатки. Пустыня замкнула кольцо.
Салим сдался первым. Он просто сел на песок, скрестив ноги, и начал читать молитву.
— Вставай, старик! — закричал Томас. — Мы выйдем, я не верю в эти сказки!
Но Салим только покачал головой:
— Идите. Оно уже выбрало нас.
Томас, психанув, побежал вперед, крича, что найдет дорогу. Я остался с Салимом. Через час мы услышали его крик. Это не был крик ужаса. Это был крик радости, переходящий в визг.
— Мама! Мама! Я здесь! Я вернулся!
Я закрыл глаза. Я знал, что там, за дюной, Томас увидел свою мать. Я знал, что он бежит к ней. И я знал, что песок сейчас разверзнется и сомкнется над его головой.
Когда крик стих, Салим посмотрел на меня. В его выцветших глазах стояла обреченность.
— Я пойду, Ибрагим, — сказал он тихо. — Оно пришло за мной. Моя Хадижа... она зовет меня.
Я схватил его за руку.
— Не смотри! Это обман!
— Я знаю, — он улыбнулся. — Но я старый. И я очень хочу ее увидеть. Даже такой.
Он встал и, не оборачиваясь, пошел прочь от меня, в сторону бархана. Я не видел там никого, кроме песка и солнца. Но Салим шел, раскинув руки для объятий. Он говорил что-то на арабском, нежно, успокаивающе. Песок под его ногами зашевелился, пошел рябью, но Салим не замечал. Он шагнул в воронку, которая открылась под ним, так и не закончив фразу.
Я остался один.
Я шел еще, наверное, целую вечность. Солнце то вставало, то садилось, но время потеряло смысл. Мои губы потрескались, язык распух, глаза резало от песка. Я знал, что иду к смерти. И тогда я увидел Её.
Она стояла в двадцати метрах от меня, возле огромного валуна, которого здесь никогда не было. Моя дочь. Амина. Она погибла десять лет назад в автокатастрофе, ей было всего пять. И вот она стояла, в том самом розовом платьице, с той же смешной косичкой, и тянула ко мне свои маленькие ручки.
— Папа, — позвала она. — Папочка, пойдем со мной. Я так скучала. Здесь не больно, папа. Здесь мягко и тепло. Пойдем.
Мое сердце разорвалось бы, если бы в нем еще оставалась влага. Это была ОНА. Её голос. Её ямочки на щеках. Она звала меня, и ноги мои сами сделали шаг ей навстречу.
Разум кричал: «Это Людоед! Это песок! Он прочитал твою память!»
Но сердце кричало громче. Я столько лет мечтал увидеть её. Обнять её. Попросить прощения за то, что не уберег.
Я сделал второй шаг. И третий. Я почти чувствовал запах её волос — яблочный шампунь. Песок под моими ногами стал мягким, податливым, как перина.
— Иди ко мне, папа, — улыбнулась Амина.
Я остановился в шаге от неё. Я смотрел в её бездонные глаза. И вдруг понял, чего не хватает в её взгляде. Жизни. В них была любовь, была нежность, была тоска. Но не было того детского озорства, той искорки, за которую я готов был убить. Это была идеальная копия. Слепок. Кукла.
— Ты не моя дочь, — прохрипел я. — Моя дочь любила, когда я щекотал её за ушком. И она всегда, всегда, засыпая, шептала: «Папа, спой про верблюдика». Спой мне, Амина. Спой, и я пойду с тобой.
Розовое платье колыхнулось на ветру, которого не было. Улыбка на лице девочки дрогнула. Она открыла рот, и из него не вырвалось ни звука. Тишина. Абсолютная, мертвая тишина. Кукла не знала слов песни. Она знала только образ.
Глаза девочки почернели. Не просто потемнели, а стали двумя провалами в никуда. Розовое платье осыпалось серой пылью, и секунду я стоял лицом к лицу с фигурой из песка — человеческий силуэт без черт, без пола, без возраста, лишь черные дыры там, где должны быть глаза. Оно было голодным. Оно было древним. И оно было в ярости от того, что его раскрыли.
Песок подо мной взорвался. Но я, вместо того чтобы бежать, прыгнул вперед, прямо на эту фигуру. Я обхватил её руками, чувствуя, как песок сыплется сквозь пальцы, как он пытается залепить мне рот, глаза, уши. Мы покатились по дюне, огромный ком песка и человека. Я сжимал это нечто изо всех сил, понимая, что если оно засосет меня, я не увижу больше никогда даже миражей.
Я разжал руки только тогда, когда почувствовал, что лечу вниз. Я кубарем скатился с дюны и замер у её подножия, весь ободранный, но живой. Фигура из песка рассыпалась, смешавшись с обычным песком.
Не знаю, сколько я пролежал. Очнулся от того, что надо мной склонились люди. Настоящие люди. Бедуины на верблюдах. Они нашли меня в пяти километрах от караванной тропы.
— Ты крепкий, — сказал старший из них, подавая мне флягу с водой. — Тут многие сходят с ума. Видят то, чего нет.
Я отпил воды и посмотрел назад, на бескрайнее море песка.
— Знаю, — ответил я. — Я видел.
Они довезли меня до ближайшего поселка. Я вернулся в город, к цивилизации, к шуму машин и к безопасной скуке плоских равнин. Но я всё равно вернулся в пустыню. Я снова вожу караваны. Потому что теперь я знаю то, чего не знают туристы со спутниковыми телефонами.
Пустыня — это не место. Это существо. Оно спит, и мы ползаем по его шкуре. Но иногда оно просыпается и хочет есть.
Вчера я вел новую группу. Молодые, веселые, самоуверенные. И один из них, парень по имени Марк, вдруг замер и показал пальцем вдаль.
— Смотрите, там какой-то старик сидит! Ему плохо, наверное!
Я посмотрел в марево. Там, на гребне высокой дюны, сидел человек в грязной одежде погонщика. Он смотрел на нас и медленно махал рукой, приглашая подойти.
У него было лицо Салима.
Я отвернулся и прикрикнул на верблюдов, заставляя их ускорить шаг.
— Не смотрите туда, — сказал я группе как можно спокойнее. — Это просто мираж. Никогда не смотрите на миражи.
Но один из парней, самый впечатлительный, всё не мог оторвать взгляда.
— Странно, — пробормотал он. — Мне показалось, или он правда только что помахал именно мне?
Я промолчал. Ветер донес до нас обрывок звука, похожий на далекий-далекий детский смех. Или на шелест песка, падающего в бездонную яму.
Пустыня снова смотрела. И терпеливо ждала. Ведь у Песчаного Людоеда теперь есть не только моя дочь и мой друг, но и три новые души, которые будут стоять на дюнах и манить живых в свои объятия вечность за вечностью.
А где-то там, среди миллионов барханов, теперь есть и моя фигура. Та, которую я не обнял. Та, которая стоит и ждет. И если я еще раз приду в Пустую Четверть, она позовет меня снова. И в этот раз, возможно, я не смогу попросить её спеть.