КУКЛА-ОБЕРЕГ
Бабушка говорила: куклу эту делать надо безликой, безглазой, безротой — чтобы зло в неё не вселилось. Чтобы не увидела лишнего, не позвала ненужного. Лоскутки брать только от ношеной одежды матери, той, что пропиталась молоком и слезами. Набивать не шерстью и не ватой, а сухой полынью и зверобоем — травами, что сон берегут и духов отгоняют.
Внутри куклы — щепка от люльки. В щепку ту, перед тем как запеленать в тряпицы, шептали имя.
Куклу эту нельзя было никому показывать. Чужие глаза — пелена для оберега. Её прятали в изголовье детской кроватки, под матрас, и забывали про неё. Жила она сама по себе, делала своё дело тихо.
Мама моя, Надежда, не верила в бабкины сказки. Куклу эту, которую для неё самой когда-то сделали, держала в сундуке как память. Когда я родилась, она её достала, покрутила в руках — тряпичный куль, перетянутый нитками, без рожи, без рук, только столбик мягкий, — пожала плечами и сунула обратно в сундук. Сказала: «Не век дикарством жить». И положила меня в современную кроватку с балдахином и музыкой. А над кроваткой повесила мобиль с пластиковыми мишками.
Мишки те, кстати, быстро сломались. Упали прямо мне на лицо в одну из ночей. Хорошо, что я проснулась и закричала — мать прибежала. Мишки болтались на ниточках, как повешенные, а один, самый тяжёлый, лежал у меня на подушке. Мать списала на плохое крепление. А бабушка, приехавшая погостить, только головой покачала. Она тогда, тайком от матери, сходила к сундуку, пошептала что-то над той куклой и засунула её мне под матрас.
Я не помню, чтобы в детстве со мной случалось что-то страшное. Не помню, чтобы мне снились кошмары. Не помню, чтобы я боялась темноты. Мать удивлялась: такой спокойный ребёнок. А вот что я помню — так это странные смерти вокруг.
Соседский пёс, огромный овчар, который однажды, когда я учился ходить, тявкнул на меня и толкнул лапой так, что я упал и расшиб коленку в кровь, через неделю сорвался с цепи и повесился на заборе. Сам. Перепрыгнуть пытался, что ли? Мать сказала: дурак пёс.
Воспитательница в садике, тётка злая, Марья Ивановна, которая любила щипать непослушных детей и однажды так ущипнула меня за руку, что синяк остался, — у неё дома ночью упал шкаф. Просто рухнул, переломив ей позвоночник. Говорили, старый, развалился.
Когда я перешёл во второй класс, у нас появился кот. Пушистый, рыжий, ласковый. Я его любил. А кот однажды ночью забрался ко мне в кроватку, устроился в ногах и во сне выпустил когти — поцарапал мне пятку. Утром я проснулся от маминого крика. Кот висел на шторе. Запутался в верёвке от гардины и задушился.
Я тогда ещё не связывал. Детство есть детство. Смерть животных и чужих тёток казалась далёкой и нестрашной.
Страшно стало позже.
В седьмом классе у нас появилась новая учительница по литературе, Ольга Валерьевна. Молодая, красивая, с длинными светлыми волосами. Она сразу меня невзлюбила. За то, что я на уроках смотрел в окно, за то, что стихи учил плохо. Она вызывала меня к доске и высмеивала перед всем классом. «Тупой, — говорила, — бестолковый, в тебе пустота, как в барабане».
Однажды она оставила меня после уроков и заставила писать сочинение заново, три раза переписывать, пока не получится «как у людей». Я сидел в пустом классе, ненавидел её, представлял, как она проваливается сквозь землю. Писал я плохо, злился. Когда уже стемнело, она подошла ко мне сзади и больно схватила за ухо, поворачивая к себе. «Смотреть надо в тетрадь, а не в окно, дебил».
В тот вечер я пришёл домой, лёг на кровать и заплакал от обиды. Я не заметил, как моя рука сама собой залезла под матрас. Я нащупал там что-то твёрдое, скомканное. Вытащил.
Кукла.
Маленькая, с ладонь, грязно-серая от времени, перетянутая чёрными нитками крест-накрест. У неё не было лица, но когда я смотрел на неё, мне показалось, что она смотрит на меня. Не глазами — их не было, — а всей своей пустой головой. Мне стало не по себе. Я хотел выкинуть её в мусорку, но что-то остановило. Вместо этого я, сам не знаю зачем, зажал её в кулаке и прошептал:
— Хоть бы она сдохла.
Глупо, по-детски. Я заснул, сжимая куклу в руке.
Утром мать не пустила меня в школу. Сказала, что Ольга Валерьевна ночью попала в реанимацию. Инсульт. В тридцать два года. Здоровая, молодая баба — и на тебе. Левая сторона лица парализована, речь отнялась.
Я тогда вспомнил свой шёпот. Вспомнил пса, воспитательницу, кота. Мне стало холодно. Я снова залез под матрас — кукла была там. Тёплая. Как будто её только что держали в руках.
Я спрятал её обратно и старался больше не думать.
Но она не давала забыть.
В восьмом классе меня избили старшеклассники. Трое. За то, что я отказался дать им денег. Пинали у спортзала, пока учитель физкультуры не вышел. Я пришёл домой побитый, разбитая губа, синяк под глазом. Мать ахала, мазала зелёнкой. Ночью я не выдержал, достал куклу, посмотрел на неё и прошептал в пустоту:
— Чтоб вы сдохли.
Я не хотел, чтобы они сдохли. Я просто хотел, чтобы им было так же больно, как мне. Чтобы они поняли.
Через два дня одного из них сбила машина на пешеходном переходе. Насмерть. Второй упал с лестницы в школе, сломав шею. Третий... третий просто перестал выходить из дома. Говорили, у него поехала крыша. Видит в каждом углу тени.
Я больше никогда не шептал ничего кукле. Я боялся даже думать плохо.
Но кукла, кажется, научилась читать мои мысли без слов.
В старших классах у меня появилась девушка. Катя. Красивая, добрая, с веснушками на носу. Я любил её, кажется, впервые в жизни. Мы сидели на подоконнике в школе, держались за руки. Однажды к нам подошёл завуч, пожилая женщина, Зинаида Петровна. Увидела наши руки, скривилась.
— А ну прекратить! — зашипела она. — Распустились! Я напишу твоей матери, — это мне. — Будешь знать, как развратом заниматься.
Катя испугалась, отдёрнула руку. А я почувствовал, как внутри поднимается глухая, чёрная злоба. На эту старую грымзу, на её злой рот, на её скрипучий голос.
В ту же ночь у Зинаиды Петровны случился сердечный приступ. Она выжила, но на работу больше не вышла — паралич, инвалидность, овощ.
Я тогда побежал домой, достал куклу, трясущимися руками хотел её разорвать. Но нитки не поддавались. Ткань, старая, полусгнившая, не рвалась. Я швырнул её обратно под матрас и накрыл подушкой. И всю ночь не спал, слушал, как в тишине скрипит что-то. Может, половицы. Может, зубы куклы, которых у неё не было.
Я уехал учиться в другой город. Сначала жил в общежитии, потом снял квартиру. Куклу я, сам не зная зачем, забрал с собой. Спрятал в чемодан, замотал в тряпку. Выкинуть не мог. Рука не поднималась. Как будто она меня держала сильнее, чем я её.
В новой жизни всё было хорошо. Работа, друзья, даже отношения начались. Но кукла всегда была рядом. Под матрасом моей новой кровати. Я никому о ней не рассказывал. Иногда, по ночам, мне казалось, что из-под матраса доносится шёпот. Неразборчивый, сухой, как шелест травы.
Я старался ни на кого не злиться. Учился прощать, гасить в себе агрессию. Ходил к психологу. Говорил, что боюсь причинить вред другим своими мыслями. Психолог улыбалась и говорила про «магическое мышление», про детские травмы.
Она не знала про куклу.
Всё рухнуло, когда ко мне переехала Настя. Мы решили жить вместе. Я долго не решался, но любовь пересилила страх. Первые месяцы были раем. А потом... Потом Настя нашла куклу.
Она делала уборку, перестилала постель и наткнулась на этот тряпичный комок. Когда я вернулся с работы, она держала его в руках и крутила.
— Что это за уродство? — спросила она, смеясь. — Твоя детская игрушка? Фу, какая страшная. Безликая какая-то. Выкинуть?
— Не трогай! — заорал я так, что она вздрогнула и выронила куклу.
Я подхватил её, прижал к груди. Настя смотрела на меня с испугом и непониманием.
— Это просто... память. Бабушкина, — соврал я. — Положи, где взяла.
Настя положила. Но отношения дали трещину. Она стала смотреть на меня как-то иначе, с опаской. А я стал замечать, что кукла... меняется.
Она будто бы росла. Или расползалась. Нитки, которыми была перетянута её голова, натянулись, как будто под ними что-то пыталось вылезти наружу. Ткань в одном месте порвалась, и оттуда торчала не сухая трава, а что-то тёмное, волокнистое, похожее на спутанные волосы.
Я перестал спать. Каждую ночь я лежал и слушал. Шёпот стал громче. В нём угадывались слова. Имена. Имя той учительницы. Имя пса. Имена тех парней.
И моё имя.
Однажды Настя не пришла ночевать. Сказала, что у подруги. А наутро мне позвонили из полиции. Её нашли в парке. Сидела на скамейке, живая, невредимая, но совершенно пустая. Не реагировала на вопросы, смотрела в одну точку и бормотала что-то про «глаза». Про то, что «у неё нет глаз, но она видит».
Врачи сказали: острый психоз, кататония. Шансов на восстановление мало.
Я вернулся домой, зашёл в спальню. Кукла лежала на подушке. На моей подушке. И у неё был рот.
Не нарисованный, не вышитый. Настоящий. Маленькая, тонкая, бледная щель, которая чуть-чуть шевелилась, будто пытаясь что-то сказать.
Я схватил её, выбежал на балкон и швырнул вниз, с девятого этажа. Она упала в кусты, я смотрел и не мог отвести взгляд. Она не разбилась. Она просто лежала там, среди веток, и смотрела на меня своим безглазым лицом.
Я спустился, чтобы найти её и сжечь. Но в кустах было пусто. Только примятая трава и чёрная нитка, зацепившаяся за ветку.
Прошло три года. Я живу в другом городе, сменил имя, работу, внешность. Сплю на полу, без матраса. Хожу по квартире босиком, чтобы чувствовать каждую половицу, чтобы ничто не могло подобраться ко мне незаметно. Двери всегда открыты — я боюсь закрытых пространств.
Я никому не желаю зла. Я научился любить своих врагов. Я молюсь каждую ночь, чтобы у меня не возникало даже тени раздражения на соседа, который сверлит стены в час ночи.
Потому что вчера я нашёл на пороге своей новой квартиры чёрную нитку.
А сегодня ночью, когда я лежал на полу, прислушиваясь к тишине, из темноты под кроватью донёсся шёпот:
— Я уберу всех. Ты только скажи.
Я не сказал ни слова. Я лежал, зажмурившись, и молился, чтобы это был сон.
А потом я почувствовал, как что-то маленькое, тёплое и тряпичное прижимается к моей щеке.
И шепчет:
— Тссс. Я рядом. Я никого не пущу.