НЕВЕСТА БОЛОТА
Весна в этом году выдалась ранняя и какая-то нервная. Снег сошел в одночасье, словно его сдуло порывом злого ветра, и земля обнажилась — серая, мокрая, больная. В низинах, где просыпалось Мертвое болото, уже вовсю горланили лягушки, и их хриплые брачные песни разносились над окрестными деревнями тяжелым, душным набатом.
В Заречье не любили весну.
Старики запирались в избах с первыми проталинами, женщины боялись отпускать мужей на охоту и в лес за валежником, а дети знали: к болоту ходить нельзя. Не то чтобы там было страшно днем — обычное топкое место, кочки, ржавая вода да чахлые сосенки. Но весной, когда луна наливалась соком и становилась желтой, как топленый воск, из трясины выходила Она.
Игната это не касалось. Он был человеком пришлым, городским, поселился в доме деда всего месяц назад, когда лед еще держался крепко. Покойный дед оставил ему избу с покосившимся крыльцом и строгий наказ: болото обходить десятой дорогой, особенно на Сороки.
Игнат слушал вполуха, кивал, а сам думал о том, как проведет лето: рыбалка, тишина, никаких пробок и городской духоты. В легенды он не верил. Ну какая невеста в двадцать первом веке? Страшилки для местных алкашей, чтобы дети не шлялись где попало.
В тот вечер он засиделся за починкой сетей. Солнце село, и на лес опустилась та особенная, весенняя темнота — сырая и вязкая, как кисель. Собака, глупая дворняга, которую он прикормил, вдруг поджала хвост и завыла, забившись под крыльцо. Игнат выругался, пнул пустое ведро и только тогда заметил, что с болота поднимается туман.
Туман был странный. Он не стлался по земле, как положено, а поднимался столбами, словно где-то в трясине топили печи. А потом в этот белесый кисель вплелся звук. Сначала Игнат подумал, что это выпь кричит, но звук был слишком мелодичным, слишком... человеческим. Кто-то пел. Высокий, чистый женский голос выводил старинную свадебную песню, ту самую, какую поют невесте перед венцом, когда снимают девичью красу.
Игнат сам не заметил, как перешагнул околицу.
Ноги несли его сами. В голове билась только одна мысль, навязчивая и горячечная: «Там кто-то есть. Ей нужна помощь. Она заблудилась». Он не слышал, как чавкает под сапогами жижа, как хлещут по лицу ветки ольхи. Он шел на голос.
Она стояла на кочке посреди небольшого, затянутого ряской оконца воды. На ней было белое платье — нет, не современное, а старинное, тяжелое, расшитое жемчужным узором, все в тине и черных разводах. Фата, похожая на рваный туман, цеплялась за голые ветки. Лица ее Игнат не видел, но знал, что она улыбается.
— Ну где же ты, милый? — голос ее лился прямо в душу, ласковый, как майское солнце. — Заждалась я. Истомилась вся. Люди добрые сказывали, что ты придешь. Встречать меня придешь.
— Я здесь, — выдохнул Игнат, и голос его прозвучал глухо, будто из бочки.
Она повернулась. Игнат ждал, что увидит череп, пустые глазницы, разложение. Но ошибся. Девушка была прекрасна. Белая кожа, огромные синие глаза, пухлые губы и румянец во всю щеку. Только глаза эти были неподвижны, как у куклы, и смотрели сквозь него, внутрь него, видя что-то свое.
— Жених мой, — пропела она, делая шаг вперед. Под ногами у нее не расступалась вода, она шла по трясине, как по паркету. — Чего ж ты опоздал? Свадьба давно сыграна, гости перепились и разошлись. Один ты не пришел. Идем, поправим дело.
Она протянула ему руку. Пальцы были тонкие, почти прозрачные, но чистые. Игнат, зачарованный, как кролик перед удавом, шагнул в топь. Холодная вода плеснула через край голенищ, но он не почувствовал. Он видел только ее.
— Катерина меня звали, — говорила она, ведя его все глубже. Туман сгущался, обнимал их со всех сторон, отгораживая от мира живых. — Сосватали меня за купца богатого, из-за реки. Да только я не по своей воле шла. Любила я другого, пастуха простого, Егорушку. А ночью перед свадьбой сон мне дурной приснился... или не сон то был.
Она остановилась, и голос ее впервые дрогнул, наполнившись настоящей, не мертвой печалью.
— Вывели меня на крыльцо, свекор с батюшкой под руки взяли. А там туман, как сейчас. И повели не к церкви, а сюда, к трясине. «Будь ты, — говорят, — проклята, бесприданница. Жених твой передумал, позора нам не надо. Ступай к водяному в жены». И толкнули.
Игнат вздрогнул. Туман на миг рассеялся, и он увидел, что стоит по пояс в ледяной жиже. Вокруг не было никаких кочек, только черная гладь, подернутая ряской. А Катерина смотрела на него теперь совсем близко, заглядывая в глаза.
— Я утонула быстро. Да только дно там не простое, илистое. Не приняла меня земля, не приняла вода по-нормальному. Застряла я меж мирами. И поняла тогда: не свадьбы я хочу, а справедливости. Тот, кто должен был моим мужем стать, жив остался, смеялся где-то. Вот я и решила: раз не пришел он за мной под венец, так я сама каждый год жениха искать буду. Всех, кто в эту пору одинокий мимо идет, за него принимать. А он, может, когда и попадется.
— Отпусти меня, Катерина, — прошептал Игнат, обретая дар речи. — Я не твой жених. Я чужой здесь.
— Все вы так говорите, — улыбнулась она, и улыбка ее стала широкой, неестественной. — А сердце мое чует. Идем, милый. Столы накрыты.
Она дернула его за руку, и он провалился под воду с головой.
Игнат захлебывался, молотил руками, но вода была густой, как патока, и не отпускала. Легкие жгло огнем. Он открыл глаза в предсмертной агонии — и увидел.
Внизу, под слоем мутной воды, простирался зал.
Это был настоящий подводный собор. Ветви деревьев, давно ушедших под воду, сплетались в причудливые арки и своды. Корни свисали вниз, как люстры. А под этими сводами стояли они.
Мужчины.
Их были десятки. Молодые и старые, в лаптях и в современных куртках, в военной форме и в драных рубахах. Они стояли вдоль невидимых стен, выстроившись в две шеренги, как почетный караул. Лица их были белыми, разбухшими, но не тронутыми тлением — их законсервировала холодная болотная вода. Глаза у всех были открыты и устремлены на входящих. В руках они держали кто бутылку, кто рыболовный крючок, а кто просто пустые, скрюченные пальцы.
Это был ее свадебный зал. Ее женихи. Ее трофеи.
Катерина плыла рядом с Игнатом, и платье ее колыхалось, как крылья огромной медузы. Она указала рукой в конец этого страшного коридора. Там, на возвышении из ила и камней, стояло нечто, похожее на трон, сплетенное из коряг. Рядом с ним было пустое место.
— Видишь, я всех пристроила. Все при деле, все гости. А жених мой будет сидеть рядом со мной. Вечность. Пойдем, место займешь.
Игнат закричал. Воздуха не было, но он закричал, выпуская последние пузыри жизни. Он дергался, пытаясь вырваться, но хватка мертвой невесты была стальной. Она подтаскивала его к трону, и каждый из застывших мужчин, мимо которых они проплывали, чуть заметно поворачивал голову, провожая новичка взглядом.
Он уже почти терял сознание, когда в его затухающем мозгу промелькнула мысль о деде. О том наказе. О собаке, воющей под крыльцом. «Прости, дед».
Катерина усадила его на илистое сиденье. Тело Игната налилось свинцовой тяжестью, мышцы свело судорогой холода. Он чувствовал, как коченеет, как вода заполняет последние уголки его легких.
— Вот и ладненько, — прошелестела Катерина, садясь рядом. Она взяла его за руку своей ледяной ладонью и положила его голову себе на плечо. — Теперь ты мой навеки. Встречай гостей.
Перед глазами Игната все поплыло. Сознание меркло, но последнее, что он увидел, было лицо мужчины напротив. Молодой парень в штормовке, с бледным лицом и открытыми глазами. В его мертвом взгляде Игнату почудилась насмешка. Или приветствие.
Наверху, в мире живых, все так же горланили лягушки. Луна выкатилась на небо, желтая и жирная. Туман над болотом сгустился до цвета парного молока, а потом начал медленно рассеиваться. Свадьба закончилась. В подводном зале стало на одного жениха больше.
В Заречье никто не удивился, что Игнат не вернулся. Мужики переглянулись, перекрестились и сказали: «Глупый городской. Не слушал стариков». Собака еще выла три ночи, а потом ушла в лес.
А весна набирала силу. Теплело. И скоро наступит новая весна, а за ней еще одна. И каждую весну, когда луна становится желтой, как старый венчальный венец, из болота будет выходить прекрасная невеста в белом, чтобы искать своего суженого.
И она его обязательно найдет. Ведь одиноких мужчин на свете много, а она терпеливая. Ей спешить некуда. У нее целая вечность, чтобы собрать всех гостей на свою так и не сыгранную свадьбу.
Говорят, если в полнолуние приложить ухо к земле у края трясины, можно услышать музыку. Глухую, тяжелую, подземную. И пение. Это она танцует со своим мертвым женихом в подводном зале, под сенью коряг и тины, и платье ее развевается в полной темноте, где не светит ни одна звезда.
И лучше тебе, путник, не слушать эту музыку. И лучше тебе обходить болото стороной. Особенно весной. Особенно когда поет невеста.