ДЕТСКАЯ СЧИТАЛКА
Все началось с мела. Обычного школьного мела, белого, как молоко, которым дети испокон веков рисовали классики на асфальте. Но теперь на потрескавшемся тротуаре, на стенах трансформаторных будок и на стволах старых тополей стали появляться странные надписи. Они были сделаны детской, нетвердой рукой, но слова в них складывались в чёткий, леденящий душу ритм.
Считалку впервые услышала воспитательница в старшей группе детского сада «Ромашка». Дети играли в углу с конструктором, и вдруг по группе разнесся тихий, монотонный речитатив. Нина Петровна, женщина с сорокалетним стажем, прислушалась. Голосов было несколько, они сливались в жутковатый хор.
— Вышел месяц из тумана,
Вынул ножик из кармана.
Буду резать, буду бить —
Всё равно тебе водить.
А кому водить — не нам,
Это косточка гостям...
Последние строки она расслышала не сразу. Старая считалка, знакомая с детства, но слова... Слова были другие. Вместо привычного «Все равно тебе водить» и дальше шел какой-то бред про косточку.
— Детки, а ну-ка тихо! — строго сказала она, но дети даже не обернулись. Они продолжали строить башню, и их губы шевелились сами собой, как у кукол. Нина Петровна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ей показалось, или в углу, где играли малыши, стало темнее, чем во всей остальной комнате?
Через неделю городок накрыло. Считалку знали все. Она передавалась как эстафетная палочка ужаса: во дворах, в школьных коридорах, в длинных очередях в столовой. Родители сначала не беспокоились — мало ли какой бред дети несут. Но потом начались странности.
Первыми забили тревогу мамы в родительском чате третьего класса «Б». Их дети, всегда спавшие как убитые, вдруг начали ходить во сне. Лунатизм, редкий для этого возраста, стал массовым явлением. Варя, мать восьмилетнего Данила, проснулась среди ночи от холода. Сквозняк тянул из приоткрытой двери в комнату сына. Она заглянула туда — кровать была пуста, одеяло скомкано и сброшено на пол.
— Данил! — крикнула она, но в ответ была лишь тишина.
Выбежав в коридор, она увидела, как ее сын, босой, в одних пижамных штанишках, стоит у входной двери и пытается открыть замок. Его глаза были широко открыты, но взгляд отсутствовал, направленный куда-то сквозь дверь, в черноту ночи.
— Даня, ты что? Спишь, милый? — она схватила его за плечо. Мальчик медленно, как заводная игрушка, повернул к ней голову. Его губы шевельнулись, и он прошептал:
— Буду резать, буду бить... — а затем, уже отчетливее: — А кому водить — не нам, это косточка гостям...
Варя в ужасе отшатнулась, но тут же, опомнившись, схватила сына на руки и унесла в постель. Утром Даня ничего не помнил. Но когда она собирала его штанишки, чтобы бросить в стирку, из кармана на пол со звонким стуком упало нечто.
Это была фаланга пальца. Маленькая, сухая, пожелтевшая от времени косточка. Варя закричала так, что проснулся весь дом.
Следом были Артем из 2 «А», Лена из 5 «Г», близнецы Петровы из 47-й квартиры. У каждого в кармане утром находили по кости. Поначалу родители грешили на школьные поделки, на старый анатомический кабинет, но экспертиза показала: кости человеческие, древние, возрастом не меньше ста лет. Откуда они брались в карманах маленьких детей, ходивших во сне, не мог понять никто.
В городе воцарилась тихая паника. Психологи говорили о массовом психозе, полиция искала маньяка, который мог подбрасывать детям страшные «подарки». Но детей с каждым днем становилось все больше. Они собирались во сне в одном и том же месте — на пустыре за старым химзаводом.
Там, среди битого кирпича и проржавевших бочек, стоял полуразрушенный бункер, уходящий глубоко под землю. Вход в него был завален плитами перекрытия, но для бесплотных детских тел, движимых неведомой силой, преград не существовало.
Мой сын, Паша, выучил эту проклятую считалку позже всех. Я, Дмитрий, работал программистом и допоздна сидел за компьютером. Жена ушла от нас год назад, и мы жили вдвоем. Паша был тихим, замкнутым мальчиком, и я, поглощенный работой, слишком поздно заметил, что он шепчет по ночам.
В ту ночь я, как обычно, правил код, когда услышал шаги. Паша шел по коридору. Я выглянул из комнаты. Он стоял в прихожей, одетый в куртку нараспашку, и смотрел на дверь.
— Паш, ты куда? — спросил я, стараясь говорить спокойно, как учили в статье про лунатизм.
Он повернулся. Глаза сына были похожи на два куска темного стекла. В них не было ни страха, ни узнавания.
— Кость — гостям, — тихо произнес он. — Гости ждут. Нужно считать.
— Что считать, Паша? — я подошел ближе.
— Раз, два, три, четыре, пять... Вышел месяц погулять... — запел он, но это была не наша мелодия. Голос его звучал ниже, с хрипотцой, будто внутри него говорил кто-то другой. — А за месяцем луна... Разбивайся, старина.
Он произнес это и легко, будто кошка, выскользнул за дверь, которую сам же и открыл. Я рванул следом, но во дворе его не было. Только тихий шелест считалки доносился из темноты, удаляясь в сторону пустыря.
Я побежал. Сердце колотилось где-то в горле. Я знал эту историю, знал про детей и про кости. И я не собирался отдавать своего сына никаким «гостям».
Пустырь встретил меня запахом гнили и сырости. Луна скрылась за тучами, и лишь фонарик на телефоне вырывал из мрака куски ржавого металла и бетона. А потом я увидел их.
Десятка два детей, в пижамах, в разорванных майках, босиком стояли вокруг провала в земле. Они образовали неровный круг. Они не разговаривали, не плакали. Они просто стояли, слегка покачиваясь, и смотрели вниз, в черноту бункера. Среди них был и Паша.
Я хотел броситься к нему, но что-то меня остановило. Из темноты провала, снизу, шел звук. Сухой, шелестящий, как перебирание четок. Это были голоса, сотни голосов, шепчущих в унисон:
— Вышел месяц из тумана... вынул ножик из кармана...
Земля под ногами была усыпана костями. Я не сразу это понял, но когда свет фонарика упал под ноги, я увидел их — фаланги, позвонки, обломки ребер. Их были тысячи. Дети стояли на костях.
— Паша! — крикнул я, пересилив страх. — Паша, иди ко мне!
Он не обернулся. Зато из провала полезло Оно.
Сначала я подумал, что мне показалось, что это просто сгусток тьмы. Но тьма эта двигалась, поднималась из недр бункера, как жидкий дым. У нее не было четких очертаний, но внутри этого мрака угадывались лица. Много лиц. Лица детей, стариков, мужчин и женщин, искаженные предсмертной мукой и голодом. Они кричали, но крик их был беззвучным, он превращался в тот самый шелест.
— А кому водить — не нам... — запели дети громче, и этот хор подхватила поднимающаяся тьма. — Это косточка гостям!
Я понял. Бункер был старым захоронением. Возможно, времен Гражданской войны, а может, и более древним. Души, погребенные здесь без отпевания, без памяти, проголодались. Они ждали. А считалка стала для них зовом, мостом между миром живых и миром мертвых. Дети во сне приходили к ним, приносили себя? Или кости, которые находили в карманах, были платой? Платой за то, чтобы незваные гости оставались пока в своей норе?
Тьма вытянула щупальце к ближайшей девочке. Оно коснулось ее щеки, и девочка улыбнулась во сне. Счастливая, мертвая улыбка на неживом лице.
— Нет! — заорал я и бросился в круг, ломая его строй. Я схватил Пашу за руку. Он был ледяным.
— Паша, проснись! — я тряс его, бил по щекам. — Проснись, сынок!
Тьма качнулась в мою сторону. Я ощутил запах могильной земли и промерзшего мяса. Внутри нее голоса зазвучали громче, перекрывая детский шепот:
— Кто не спит, тот выйди вон... Кто не спит — тот будет он!
Я почувствовал, как меня что-то тянет, сдавливает виски. Мне захотелось закрыть глаза, заснуть прямо здесь, на груде костей. Но я продолжал трясти Пашу, вспоминая его имя, его смех, его рисунки на моем столе.
— Пашка, твою мать, очнись!
Его веки дрогнули. Он моргнул, и в глазах появилась осмысленность. Он посмотрел на меня, потом на темный силуэт, нависающий над нами, и дико, пронзительно закричал. Его крик разорвал тишину, как сигнальная ракета. И тотчас же закричали другие дети. Они просыпались. Круг распался. Дети с плачем бросились врассыпную, спотыкаясь о кости, падая, поднимаясь и снова бежа.
Тьма замерла. Она словно не понимала, что произошло. Ритуал был нарушен. Хор смолк. А затем она начала медленно, с тихим, разочарованным шипением, втягиваться обратно в провал.
Я схватил Пашу на руки и побежал, не разбирая дороги. Я бежал через пустырь, слыша за спиной лишь затихающий шепот: «Это косточка гостям... это косточка гостям...»
Дома я запер все двери, зажег везде свет и просидел с Пашей до утра, обняв его и не давая уснуть. Он плакал, но потом, обессилев, все же провалился в сон, на этот раз обычный, здоровый детский сон.
Утром, когда я доставал его куртку, чтобы повесить в шкаф, из кармана снова выпало что-то. На этот раз это был не крошечный сустав, а целая птичья кость, старая и выбеленная солнцем. Но внутри нее, в полости, что-то застряло.
Я вытряхнул это на ладонь. Это был детский молочный зуб, совсем маленький, с розоватым краешком. Не Пашин. Чужой.
Я сжал его в кулаке и посмотрел в окно. Наш город снова спал, укрытый серым утренним небом. Спал спокойно. Но я знал, что считалку теперь не забыть. Что где-то в подземелье терпеливо ждут гости. И им все еще нужны косточки. Им нужны дети.
Я подошел к Пашиной кровати и убрал с его лба влажную челку. Он что-то бормотал во сне. Я прислушался. Сердце мое пропустило удар.
— Раз, два, три, четыре, пять... — шептал мой сын, не просыпаясь. — Мы идем во тьму играть... А кому водить — не нам...
Он замолчал. Потом губы его искривились в странной, недетской улыбке, и он закончил:
— ...Кость уже идет по костям.