КУКЛА БАБУШКИ
Наследство от бабушки Веры досталось нам неожиданно. Она была дальней родственницей, и когда родители получили известие о её смерти, я даже не сразу вспомнил её лицо. Помнился только запах её дома — смесь старой мебели, лаванды и ещё чего-то сладковато-тоскливого, как в церкви.
Забирать вещи мы поехали всей семьёй. Дом был старый, с скрипучими половицами и тяжёлыми шторами, которые не пропускали свет. В гостиной, в массивном кресле с высокой спинкой, сидела ОНА.
Кукла.
Фарфоровая, в полметра ростом. У неё были пухлые детские щёки, пухлые губки бантиком и огромные, неестественно голубые глаза, которые, казалось, смотрели сквозь тебя. Одета она была в старомодное кружевное платье, а её кудрявые русые волосы были аккуратно уложены. Бабушка звала её Лиза.
— Какая жуть, — поморщилась мама. — Выкиньте это немедленно.
— Зачем выбрасывать? Антиквариат, — отец взял куклу за талию. — Смотри, фарфор, ручная работа. Продать можно.
В тот момент мне показалось, что голова куклы чуть качнулась, когда отец поднял её. Просто от неуклюжего движения, конечно. Но глаза Лизы на долю секунды встретились с моими, и по спине пробежал холодок.
Куклу не продали. Так вышло, что отец положил её в багажник, потом занёс в нашу квартиру и поставил в кресло в углу гостиной, чтобы не мешалась. «На недельку, пока покупателя не найду».
Первой ночью я проснулся от отчётливого скрипа. В нашем старом доме скрипело всё, но этот звук был ритмичным. Скрип-скрип-скрип. Как будто кто-то медленно раскачивается в кресле-качалке. Но у нас не было качалки. Был только стул. Я заставил себя не идти в гостиную и уснул под утро.
На следующее утро кукла сидела на том же месте. Но я готов поклясться: её голова была повернута чуть левее, чем вчера. И кружево на платье, которое было расправлено, теперь сбилось в складки, словно его мяли руки.
Я рассказал маме. Она лишь отмахнулась: «У тебя истерика после смерти бабушки, не выдумывай».
Но на третью ночь это повторилось. Скрип. Я не выдержал, встал и на цыпочках подошёл к двери гостиной. Скрип мгновенно прекратился. Луна светила в окно, заливая комнату мертвенным светом. Кресло было пусто.
Сердце ухнуло в пятки. Я включил свет. Кукла сидела на диване.
Она перебралась. Она слезла с кресла и села на диван, туда, где по вечерам сидела мама, вязавшая носки. Мои вопли разбудили родителей. Отец долго матерился, крутил куклу, осматривал её механизмы, но никаких заводных пружин не нашёл. Он поставил её обратно в кресло и привязал бельевой верёвкой за ножку.
— Хватит дурацких шуток, — рявкнул он, глядя почему-то на меня, а не на куклу.
Верёвка не помогла. Утром мы нашли её на подоконнике в спальне родителей. Она сидела, повернув голову к кровати, и смотрела на спящих отца с матерью своими синими фарфоровыми глазами. Мама закричала. Отец побледнел.
— Она греется, — тихо сказал он, взяв куклу. — Чёрт возьми, она тёплая, как живая.
С этого дня в доме начался кошмар. Кукла перестала быть просто предметом. Она стала хозяйкой. Мы замечали её то в одном углу, то в другом. Она сидела за обеденным столом на мамином месте. Она «выглядывала» из-за шторы в моей комнате. Она любила сидеть в кресле, где умерла бабушка Вера. А потом она начала занимать места, которые при жизни занимали другие.
Однажды вечером я искал пульт и зашёл в спальню родителей. Отец сидел в своём любимом кресле у телевизора. Но когда он обернулся, я увидел, что это не отец. Это была Лиза. Она сидела, откинувшись на спинку, сложив фарфоровые ручки на коленях, и смотрела новости. Я закричал, прибежала мать. Кукла сидела на месте отца, а сам отец, оказывается, был на кухне.
— Я её не ставил! — кричал он, сжимая кулаки.
Мы пытались избавиться от неё. Выбросить. Отвезти в лес. Но стоило нам выйти из машины, как сзади раздавался тихий стук. Это её фарфоровая головка стучала по стеклу задней двери. Она возвращалась.
Мы пытались разбить её. Молоток отскакивал от фарфора, словно от камня, оставляя на поверхности лишь мелкие трещины, которые на следующий же день исчезали, затягиваясь, как кожа.
Мама слегла. Она говорила, что чувствует на себе взгляд даже ночью, даже когда куклы нет в комнате. Она похудела и пожелтела. А Лиза стала подвижнее.
Я видел, как она шевелится. Без свидетелей. Поначалу это были просто движения — чуть повернуть голову вслед проходящему человеку. Потом она начала вставать. Как-то ночью я вышел в туалет и увидел её. Она стояла посреди коридора, перегородив дорогу. Я пошёл на неё, надеясь, что это просто игра света. Но когда я приблизился, она сделала шаг в сторону, уступая мне дорогу. Шаг. Маленький, неуклюжий, как у ребёнка, который учится ходить. Она пропустила меня, но когда я проходил мимо, услышал шёпот:
— Са-а-а-ш-а-а...
Это моё имя. Сухим, шуршащим, как осенние листья, голосом.
Я сбежал к другу. Просидел у него три дня. А когда вернулся, дом встретил меня тишиной. Мама сидела в кресле на кухне, уставившись в одну точку. Она пила чай, хотя чай уже давно остыл. Она не разговаривала. Просто сидела и гладила скатерть пальцами.
— Где отец? — спросил я.
Она медленно, очень медленно подняла руку и указала в гостиную.
Я заглянул туда. Отец стоял у стены. Он стоял, как статуя, вытянувшись по струнке. А в его любимом кресле, положив ногу на ногу, сидела Лиза. В руках она держала мамин вязальный крючок и, глядя отцу прямо в глаза, мерно покачивалась.
Скрип-скрип-скрип.
В тот вечер отец объяснил мне всё спокойным, чужим голосом. Он сказал, что кукла — это не просто кукла. Это бабушка Вера. Вернее, то, что в неё вселилось, когда бабушка поняла, что умирает. Старуха не хотела уходить из этого мира. Она не хотела оставлять свой дом, своё кресло, свою семью. И она нашла выход. Она переселила своё нутро, свою душу, или что там у неё было, в фарфоровую куклу.
— Она не злая, — сказал отец, глядя мимо меня. — Она просто не хочет уходить. Она хочет быть с нами. Занимать наши места. Сидеть там, где сидим мы. Чувствовать тепло наших кресел.
— Мы должны уехать! — закричал я.
— Поздно, — улыбнулся он странной улыбкой. — Мы теперь — её куклы. Она нас коллекционирует.
Я не поверил. Я решил бороться. Ночью я прокрался в гостиную, схватил Лизу, принёс её на кухню и сунул головой в горящую конфорку газовой плиты. Фарфор затрещал, пошёл чёрными пятнами, но кукла не кричала. Она просто смотрела на меня сквозь копоть.
Утром трещин на её лице не было. Но они появились у мамы. В уголках губ и глаз — тонкая паутина морщин, которые превратились в глубокие трещины, когда мама попыталась улыбнуться. Она рассыпалась на глазах, превращаясь в подобие фарфоровой статуи самой себя.
Я бросился к отцу. Он сидел в кресле и смотрел телевизор. Он не отрываясь смотрел в экран, по которому шли помехи.
— Папа? — позвал я.
Он медленно повернул голову. Его шея издала сухой щелчок. Глаза были пустыми, голубыми и блестящими, как фарфор.
Сейчас я пишу эти строки, сидя в своей комнате. Дверь заперта. Я слышу, как в гостиной скрипит кресло. Скрип-скрип-скрип.
Она скоро придёт за мной.
Моя кожа становится всё суше. Мне трудно сгибать пальцы. Я смотрю в зеркало и вижу, как мои глаза становятся круглыми, как шарики, и блестящими.
Она сидит в кресле моей матери. Она смотрит на мою дверь.
Но самое страшное не это. Самое страшное, что дверь только что приоткрылась сама собой. И в щели я вижу пухлую фарфоровую ручку, которая манит меня пальчиком.
Бабушка зовёт меня занять моё место в её коллекции.
...Эта история вымышленная нейросетью и никакого отношения к автору не имеет...