запрет на отношения
Тишина в доме была оглушительной. После ухода родителей он повисла в воздухе густым, пыльным ковром. Я прильнула к окну, наблюдая, как машина исчезает за поворотом, и только тогда позволила себе выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле. Я достала из-под матраса старый, потрескавшийся телефон и набрала единственный номер.
«Они уехали. Приезжай».
Ждать показалось вечностью. Каждый скрип в подъезде, каждый шорох заставлял вздрагивать. И вот — тихий стук в дверь. Он был здесь.
Пэйтон стоял на пороге, запыхавшийся, словно бежал все это время. Мы не говорили ни слова, просто впились друг в друга, как будто пытались наверстать все потерянные дни, недели, месяцы. Он вошел, и дверь закрылась, отсекая внешний мир, в котором нас не было.
Мы сидели в гостиной на диване, плечом к плечу. Его рука сжимала мою так крепко, что кости ныли, но это была блаженная боль. Мы не говорили о запретах, о злых взглядах наших матерей, о бесконечных ссорах. Мы говорили о пустяках — о новой песне по радио, о смешном облаке, которое он видел по дороге. Мы смеялись, и наш смех был тихим, украденным счастьем, которое боялось разбудить даже стены.
Солнечный луч, пробивавшийся сквозь шторы, медленно полз по стене, отмечая неумолимый бег времени. Он коснулся фотографии на комоде — снимка, где мы были вместе и счастливы, пока взрослые не решили, что это неправильно.
— Мне пора, — тихо сказал Пэйтон, когда комната погрузилась в сумерки.
В его глазах читалась та же тяжесть,что давила на мое сердце.
— Я знаю.
Он медленно поднялся, и в этот самый момент за окном послышался резкий, безошибочный звук — скрип тормозов. Ледяной ужас пронзил меня насквозь. Мы застыли, глядя друг на друга. Ключ заскребся в замке.
Дверь распахнулась.
На пороге стояли мои родители. Их лица были искажены холодной, абсолютной яростью. Мамин взгляд, острый как лезвие, прошел сквозь меня и вонзился в Пэйтона.
— Вон, — ее голос был тихим и страшным. — Сию же секунду. Вон из моего дома.
Пэйтон попытался что-то сказать, посмотрел на меня, но отец сделал шаг вперед, его могучая тень поглотила Пэйтона.
— Я сказал — убирайся, — прорычал он. — И чтобы я больше никогда не видел тебя рядом с моей дочерью.
Пэйтон, бледный, с поджатыми губами, бросил на меня последний, полный отчаяния взгляд и вышел в темноту подъезда. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стены.
Мама повернулась ко мне. Ее злость была почти осязаемой, горячей печкой, перед которой я стояла.
— Иди в свою комнату. И не смогла даже подойти к телефону. Ты не выйдешь отсюда очень и очень долго.
Я повиновалась, ноги были ватными. Заперевшись в комнате, я прижалась лбом к холодному стеклу окна. Внизу, на улице, я разглядела одинокую фигуру Пэйтона, который медленно уходил прочь, растворяясь в наступающей ночи. А сзади, из-за двери, доносился сдержанный, яростный шепот родителей. Воздух в доме снова сгустился, став таким же тяжелым и безжизненным, как в тюрьме. Украденный день кончился. Началось обычное заточение.