CORTIS
Гул толпы растворился в нарастающем звоне в ушах, и мир опрокинулся в темноту. Последнее, что почувствовала Т/И, — это пылающий жар софитов на щеках, а затем холод жесткого дерева сцены под спиной.
— Эй! — Голос Джеймса, обычно такой бархатный и спокойный, прорезал воздух с редкой резкостью. Он первым бросился к ее безвольной фигуре, отстранив микрофон. Его пальцы, привыкшие к струнам гитары, дрожали, когда он искал пульс на ее запястье. Боже, только не это.
Мартин замер на месте, его острый ум, всегда просчитывающий каждый шаг шоу, дал сбой. Сердце колотилось где-то в горле, тяжелое и горячее.
- Дыши, — мысленно умолял он ее, сам задерживая воздух. — Пожалуйста, дыши.
Сонхён, всегда излучавший неистощимую энергию, вдруг стал похож на потухший фонарь. Он опустился на колени рядом с Джеймсом, его глаза, обычно искрящиеся озорством, были полны чистой, немой паники. Он машинально погладил ее лоб, смахнув влажные пряди волос. Рука его дрожала.
Джухун, стоявший чуть поодаль, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Его внутренний мир, всегда такой упорядоченный, рухнул в одно мгновение. Он видел, как она падала в замедленной съемке, и эта беспомощность жгла его изнутри сильнее любого стыда.
Гонхо, молчаливый столп силы, уже говорил что-то в рацию, голос низкий и властный, но его взгляд, прикованный к ее бледному лицу, выдавал всю глубину обледеневшего ужаса. Мы слишком давили. Мы всегда слишком давим.
Внезапно ее веки дрогнули. Слабый стон вырвался из губ. И в этот мисколебание — в этой хрупкой, едва уловимой попытке вернуться к ним — хлынула такая волна облегчения, что у Мартина навернулись слезы. Джеймс нежно сжал ее руку, шепча слова, которых никто не разобрал, но смысл которых был ясен как день:
- Мы здесь. Мы с тобой.
Её сознание всплывало из липкой, чёрной бездны, как утопающий на последнем издыхании. Первым пришло ощущение — твердое дерево под спиной, чьи-то теплые, крепкие пальцы, сжимающие её ледяную руку так сильно, будто пытались удержать от падения в небытие. Потом — звуки, приглушённые, будто сквозь толщу воды: сдавленное дыхание, нервный перешепот, гул где-то вдалеке.
— Отойдите, дайте ей воздух! — Голос Гонхо прозвучал как удар грома в этой тишине, но в его команде была трещина, тонкая, как паутинка.
Т/И медленно открыла глаза. Мир плыл, расплывался яркими пятнами софитов, а потом над ней сплотились четыре силуэта, четыре знакомых очертания, превратившиеся в искажённые маски беспокойства. Джеймс был ближе всех, его лицо, обычно такое мягкое и улыбчивое, было бледным, глаза — двумя бездонными колодцами страха. Он не отпускал её руку, его большой палец инстинктивно вырисовывал на её коже маленькие круги — успокаивающий, сбившийся ритм.
— Ты с нами? — выдохнул он, и его бархатный голос сорвался на хриплый шепот. — Пожалуйста, скажи что-нибудь.
Мартин стоял на коленях с другой стороны, его учёный, аналитический взгляд сканировал её лицо, ища признаки боли, разрыва. Он видел не поклонницу, не статистку — он видел хрупкую человеческую жизнь, оборвавшуюся на середине такта под ослепляющим светом, который он же и выстроил. Вина, острая и тошная, подкатила к его горлу.
Сонхён, не в силах сдержаться, осторожно прикоснулся тыльной стороной ладони к её щеке, проверяя температуру. Его собственная энергия, его неугасимое солнце, казалось, было полностью поглощено этой мгновенной, всепоглощающей тьмой. — Ты холодная, как лёд, — пробормотал он, и его губы дрогнули.
Джухун не говорил ни слова. Он стоял чуть поодаль, его тело было напряжено тетивой, кулаки всё ещё сжаты. Но его взгляд, всегда такой сдержанный, теперь был прикован к ней с такой интенсивностью, что казалось, он пытался силой воли передать ей часть своей собственной, железной стойкости. В его молчании кричало больше, чем в любых словах.
Она попыталась пошевелить губами, чтобы издать звук, но из горла вырвался лишь хриплый, сдавленный вздох. Этого было достаточно. Это крошечное доказательство жизни заставило Джеймса наклониться ещё ближе, его дыхание, согретое тревогой и облегчением, коснулось её кожи. — Всё хорошо, — прошептал он губами у самого её виска, и это была и ложь, и молитва одновременно. — Мы никуда не уйдём.
Её веки вздрогнули, зацепившись за реальность. Взгляд, мутный и невидящий, медленно скользил по знакомым чертам, будто читая по слогам имена, выжженные в памяти. В щемящей тишине паузы их общее дыхание сплелось в единый, трепетный ритм — ритм тревоги, отбивающий такт у самых висков.
— Всё... — просипела она, и это слово, сорвавшееся с пересохших губ, было похоже на хрупкое стеклышко, упавшее в гулкую тишину. — Всё... болит.
Этот слабый стон разорвал плотину. Мартин, не в силах вынести холодок своей научной отстранённости, вдруг резко провёл ладонью по лицу, смахивая невидимую влагу с ресниц. Его рассудок, всегда такой упорядоченный, теперь металически звенел от одного-единственного вопроса: что, если не успеем?
— Голова? — быстро, почти по-врачебному спросил он, но его пальцы, потянувшиеся поправить сбившиеся пряди её волос, выдали бездну нежности. — Шея? Скажи, где именно.
Джеймс не отпускал её руку. Его большой палец теперь не просто вырисовывал круги — он вдавливался в её ладонь, вживляя в кожу немое обещание: я здесь, я твоя точка опоры, не утонешь. Он поднес её ледяные пальцы к своим губам, и его поцелуй в суставы был горячим, влажным и бесконечно щемящим.
Сонхён, чувствуя, как его собственное тело дрожит от выброса адреналина, сбросил с плеч свой пиджак и бережно укрыл её. Ткань сохраняла тепло его тела и терпкий, знакомый аромат его духов — теперь это был её маленький островок безопасности. Он прильнул лбом к краю импровизированного одеяла, его дыхание согревало пространство у её плеча.
— Никогда больше, — выдохнул Сонхён, и его голос прозвучал сдавленно. — Никогда не позволю этому свету тебя ослепить.
А Джухун сделал шаг вперёд. Молчание его было тяжёлым, как свинец. Он опустился на корточки в ногах, его темный, всевидящий взгляд впился в её бледное лицо, не позволяя ей снова уплыть. В его позе читалась готовность в любой миг подхватить её на руки и унести прочь от этого проклятого света, от этих глаз, от этого мира. Мускулы на его скулах напряглись, когда он тихо, но так, чтобы слышали все, произнес:
— Кто это сделал?
Вопрос повис в воздухе, острый и холодный, как лезвие. Он не о падении. Он о том напряжении, о том невысказанном страхе, что сжимал её изнутри последние недели и который, наконец, вырвался наружу в этом обмороке. Его взгляд, пронзительный и бескомпромиссный, искал в её глазах подтверждение. Он видел больше, чем все они. Он видел тень, которая привела её сюда.
Её зрачки, наконец, сфокусировались на Джухуне. В них вспыхнула не боль, а первобытный, животный ужас, который исказил её черты. Она не ответила. Вместо этого её взгляд метнулся к двери, будто ожидая, что из-за неё явятся те самые тени.
— Не... сейчас, — вырвалось у неё хриплым шёпотом. — Пожалуйста.
Мартин почувствовал, как по его спине пробежал ледяной озноб. Его врачебный инстинкт кричал о травме, но теперь он видел — травма была не только физической. Она была высечена в самой её душе.
Джеймс притянул её ладонь к своей груди, прямо к бешено колотящемуся сердцу.
— Чувствуешь? Это для тебя. Оно бьётся только для тебя. Всё, что нужно, — просто дыши со мной в такт.
Сонхён, всё ещё приникший к ней лбом, поднял голову. Его глаза, обычно полные мягкости, теперь стали тёмными, как смоль.
— Это не «никто». Это был знак. Предупреждение, — прошептал он так, что слышала только она. — И я убью того, кто посмел тебя запугать.
Её тело содрогнулось в новой судороге, но на сей раз это была не боль, а глухая, беззвучная икота отчаяния. Предательская влага выступила на ресницах, и она зажмурилась, пытаясь спрятать эту слабость.
Джухун медленно поднялся. Его тень накрыла её целиком, не угрожающе, а как крепостная стена.
— Хорошо. Не сейчас, — согласился он, и в его голосе зазвучала сталь, закалённая в холодной ярости. — Но каждый вдох того, кто причинил тебе эту боль, отныне отсчитан. Ты не скажешь мне имя. Но твоё тело... оно уже всё мне рассказало.
Он протянул руку, и его пальцы, грубые и неожиданно нежные, коснулись её виска, вытирая ту единственную, сбежавшую слезу. Его прикосновение было обжигающим, словно клеймо, — клеймо его защиты и его мщения. В нём было молчаливое обещание мира, который должен быть завоёван кровью.
Мартин встретился с ним взглядом и увидел в нём то же понимание. Это была не просто слабость. Это была война, объявленная в тишине.