Цена в граммах
Они вырвались из Министерства на руинах ночи. Портал, открытый Кингсли, выбросил их прямо на кухню в Норе. Воздух пахнул корицей, печеными яблоками и безопасностью. Но в комнате висела тишина, натянутая, как струна.
Гарри не отдавал Лили никому. Он пронес ее через весь дом прямо в гостиную и осторожно уложил на диван перед камином. Ее мантия была темной от крови на левом боку и плече.
Молли Уизли не закричала. Не всплеснула руками. Ее лицо стало похоже на резную маску из белого дерева. Она молча подошла, отстранила Гарри движением, в котором не было грубости, только абсолютный авторитет, и присела на корточки.
— Рон, грелка. Гермиона, мой сундук с зельями наверху. Артур, кипятка и чистых бинтов. Сейчас.
Ее голос был тихим, ровным и не терпел возражений. Дом замер, а потом взорвался бесшумной деятельностью. Через тридцать секунд вокруг дивана уже кипела операция: Гермиона подавала склянки, Артур резал бинты, а Молли своими руками, твердыми и нежными одновременно, разрезала мантию Лили, обнажая раны.
Гарри стоял в стороне, прислонившись к косяку. Его руки были в крови — ее крови. Браслет на его запястье все еще излучал тревожное, но уже не обжигающее тепло. Он чувствовал не боль, а глухую, изматывающую слабость, доносившуюся от нее. Ее сознание боролось с остатками «Конфундуса» и шоком.
— Колото-резаная, глубокая, но чистая, — без эмоций констатировала Молли, промывая рану каким-то жгучим антисептиком. Лили вздрогнула, но не издала звука, лишь сильнее вцепилась в подушку. — Второе — резаное, поверхностное, но с остатками дезориентирующего чара. Иди сюда, девочка.
Последние слова были адресованы Гермионе, которая, дрожащими руками, уже капала в пузырек с прозрачной жидкостью. Молли взяла у нее склянку, аккуратно закапала на вторую рану и начала накладывать швы — не иглой, а легкими движениями палочки, от которых плоть срасталась сама, оставляя лишь розоватый след.
Лили лежала с закрытыми глазами, ее дыхание постепенно выравнивалось. Но Гарри видел, как она время от времени вздрагивает, а ее пальцы бесконтрольно шевелятся — отзвук ментальной атаки.
Сириус, прислонившись к камину с чашкой чего-то крепкого, смотрел на эту сцену мрачным, неотрывным взглядом. Он был жив благодаря ее расчетливому рывку. И он видел, во что это ей обошлось.
Когда Молли закончила и закутала Лили в теплое одеяло, в комнате воцарилась тишина. Все смотрели на Гарри. Он понимал, что должен что-то сказать. Объяснить. Но слова застревали в горле.
И тогда заговорила она. Не открывая глаз.
— Тактическая победа, — ее голос был хриплым шепотом, но каждое слово падало в тишину четко. — Сириус Блэк жив. Гарри Поттер — жив и невредим. Пророчество не получено противником. Потери противника… значительны. Наши потери… — она слегка повернула голову, и ее изумрудный взгляд, уставший, но ясный, нашел Гарри. — Один боец временно выведен из строя. Повреждения… приемлемы для продолжения миссии.
Она говорила языком отчета. Сухими, безличными фактами. Но в этих фактах была вся ее суть. Она свела свою боль, свой риск, свою кровь к строчкам в графе «расходы». И в этом была страшная, невыносимая для Гарри сила.
— Лили… — начал он, но она его перебила.
— Браслеты сработали в пределах расчетных параметров, — продолжила она, глядя теперь на свое запястье, где золотая лилия лежала на бинте. — Связь стабильна. Помехи от ментального воздействия… прекращаются. Вывод: система эффективна.
Молли выдохнула что-то вроде смеси между рыданием и смешком.
—О боже, дитя мое… Ты только что вернулась с того света и делаешь… анализ эффективности?
—Это единственный способ оценить успех операции, — просто ответила Лили. И затем, уже тише, добавила, глядя в потолок: — Он жив. Все остальное — переменные величины.
В этих словах не было пафоса. Была только голая, неоспоримая правда. Вся ее логика, вся ее холодная ярость в бою сводилась к одной простой аксиоме: Гарри должен жить. Все остальное — в том числе и она сама — было вторично.
Гарри подошел к дивану и опустился на колени рядом. Он не стал говорить «спасибо» или «прости». Он взял ее здоровую руку, и их браслеты снова соприкоснулись. На этот раз сигнал был чистым, спокойным. Ее боль затихала. Его ярость угасала, сменяясь чем-то тяжелым и теплым — облегчением, ответственностью, обещанием.
— Переменные величины, — тихо повторил он, сжимая ее пальцы. — Но некоторые переменные… бесценны.
Она не ответила. Она просто смотрела на него, и в глубине ее изумрудных глаз, позади всей этой стали и логики, было что-то неуловимо мягкое. Что-то, ради чего можно было раз за разом пересчитывать риски, принимать на себя удары и называть это «приемлемыми повреждениями».
Она спасла Сириуса. Она спасла его. И теперь, лежа в безопасности своего дома, она подсчитывала убытки, как настоящий стратег, совершенно не понимая, что для всех, кто смотрел на нее в эту минуту, она была не строкой в отчете, а самой главной победой этого страшного дня. Победой, которая дышала, смотрела на них своими умными глазами и потихоньку засыпала, наконец позволив боли и усталости взять свое.