Сладость или гадость

Казалось, только вчера отгремели новогодние фейерверки, а на календаре уже безжалостно краснели цифры, отсчитывающие последние дни каникул. Воздух, еще недавно напоенный магией праздника, сгустился, стал тяжелым от неминуемого прощания.

Эти последние несколько дней Лу и Мариус старались выжать из каждого момента максимум, словно пытались запастись солнечным светом перед долгой полярной ночью. Их дни были наполнены простыми, но такими важными ритуалами.

Они часами гуляли по заснеженному лесу, оставляя на нетронутом снегу две параллельные цепочки следов. Говорили обо всем и ни о чем: о книгах, о музыке, о глупых школьных историях Лу. Но за этим легким общением всегда витала невысказанная мысль — скоро этого не будет. Скоро их разговор превратится в текстовые сообщения на экране телефона, а совместные прогулки — в редкие видеозвонки.

Они проводили вечера в гостиной у Мариуса, слушая виниловые пластинки с того самого альбома, что подарил Лу. Оля часто засыпала рядом на диване, и тогда они сидели в тишине, просто глядя на огни елки и слушая, как потрескивают иголки. Лу запоминал это ощущение — тепло камина, вес головы Мариуса на его плече, запах хвои и его шампуня. Он собирал эти ощущения, как драгоценности, чтобы потом в своей городской комнате доставать их по одной и перебирать в памяти.

Даже их молчание стало особенным. Раньше оно было напряженным, колючим. Теперь же это был комфортный, мирный покой двух людей, которые понимают друг друга без слов.

Но тень отъезда ложилась на все. Она была в крепком, почти болезненном объятии, когда они прощались на ночь. В том, как Лу не мог оторвать взгляд от Мариуса, словно боялся, что образ его сотрется из памяти. В том, как Мариус стал чуть более тихим, чуть более задумчивым, его пальцы то и дело находили и сжимали пальцы Лу, как будто проверяя, тут ли он еще.

За два дня до отъезда они сидели на старом диване на чердаке бабушкиного дома, укутанные в плед. Шел снег, большие хлопья медленно падали за запыленным окном.

— Ты напишешь? — тихо спросил Мариус, глядя на снегопад. Он старался, чтобы его голос звучал ровно, но Лу уловил легкую дрожь.

— Каждый день, — без колебаний ответил Лу. — И буду звонить. Даже если мне будет нечего сказать. Буду просто дышать в трубку.

Мариус слабо улыбнулся.

— Это будет странно.

— Зато ты будешь знать, что я жив.

Они помолчали. За окном медленно спускались сумерки, окрашивая снег в сиреневые тона.

— Я буду скучать, — признался Мариус, и на этот раз он не пытался скрыть грусть в голосе. Эти слова повисли в холодном воздухе чердака, такие же настоящие и неотвратимые, как и сам факт их расставания.

Лу обнял его за плечи, притянул ближе.

— Я тоже. Но это ненадолго. Всего несколько месяцев. А потом... — он замолчал, не решаясь строить далекие планы вслух.

— А потом и зимние каникулы , — закончил за него Мариус. — И ты снова приедешь.

В его голосе была надежда. Та самая, что помогла ему выжить в самые темные времена. И теперь она была направлена на будущее. На их будущее.

Вечер накануне отъезда прошел тихо. Они были вдвоем в комнате Мариуса. Никаких громких слов, никаких слез. Просто сидели рядом, слушая, как за окном воет ветер. Лу перебирал пальцами прядь каштановых волос Мариуса, а тот закрыл глаза, запечатлевая в памяти это прикосновение.

— Ты справишься? — тихо спросил Лу. Он спрашивал не о быте, не об Оле. Он спрашивал о том, выдержит ли Мариус это возвращение к одиночеству, пусть и временному.

Мариус открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде не было прежней паники, лишь твердая решимость.

— Да. Потому что теперь я знаю, что ты вернешься.

Этой ночью они долго не могли уснуть, лежа в темноте и шепчась через стену, которая на следующий день снова станет для них непреодолимым расстоянием. Они говорили о пустяках, просто чтобы слышать голос друг друга, чтобы отсрочить момент, когда наступит утро и придется прощаться.

А утро наступило. Холодное, ясное, безжалостное. У бабушкиного дома стояла машина, и Джул уже грузил в багажник вещи. Лу стоял на пороге дома Мариуса. Между ними была всего лишь заснеженная улица, но уже через пару часов ее сменит сотня километров.

Последние объятия были самыми трудными. Казалось, они впитывали в себя не только тепло, но и саму душу, пытаясь унести ее с собой. Лу чувствовал, как под его пальцами напряжены плечи Мариуса, как тот изо всех сил старается не показывать, как ему больно.

— Позвони, как приедешь, — тихо сказал Мариус, уткнувшись лицом в его куртку.

— Обязательно, — голос Лу сорвался. Он сглотнул комок в горле. — Смотри за собой. И за Олей.

Он почувствовал кивок в ответ. Отстраниться было невыносимо. Словно отрывать часть самого себя. Но позади раздался нетерпеливый гудок. Джул давал понять, что пора.

Лу сделал шаг назад. Его пальцы скользнули по руке Мариуса, зацепились за его пальцы на последнюю секунду и отпустили.

— Пока, — прошептал Мариус. Его глаза блестели на зимнем солнце, но слез не было. Только обещание. Обещание ждать.

— До скорого, — хрипло ответил Лу. Он больше не мог смотреть на это лицо, иначе его собственное решение рассыпалось бы в прах. Он резко развернулся и быстрыми шагами пошел к машине, не оглядываясь. Он знал, что если обернется, то не уедет. Никогда.

Дверца автомобиля захлопнулась с глухим стуком, отсекая его от того мира. Джул, не говоря ни слова, тронулся с места. Лу сидел, сжав кулаки, и смотрел прямо перед собой, но видел лишь размытое пятно.

Только когда поселок остался позади, скрывшись за поворотом, он рискнул бросить взгляд в боковое зеркало. Длинная пустая дорога. Мариуса больше не было видно.

Он прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. В памяти всплывали кадры, как немое кино: первая настороженная встреча, испуганные глаза Мариуса у мельницы, его первая улыбка, редкая и такая ценная, тихие вечера, новогодний поцелуй... Он собирал эти воспоминания, как мозаику, складывая из них образ того, что оставил позади.

— С ним все будет хорошо, — негромко сказал Джул, не сводя глаз с дороги. — Он крепче, чем кажется.

Лу лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он знал, что Джул прав. Но это знание не делало боль утраты хоть на йоту меньше.

Он достал телефон. На экране не было новых сообщений. Он знал, что Мариус не будет писать сейчас. Они оба должны были пережить этот первый, самый тяжелый момент по отдельности.

Он открыл галерею и нашел ту самую фотографию, которую Оля сделала на Рождество. Они с Мариусом, улыбающиеся, у елки. Он установил ее на заставку. Теперь, куда бы он ни поехал, часть его дома будет всегда с ним.

Машина выехала на скоростное шоссе, и пейзаж за окном сменился на индустриальный. Брюссель неумолимо приближался, а с ним — школа, рутина, жизнь, в которой не будет места совместным прогулкам по лесу и тихим вечерам под виниловые пластинки.

Но в груди у Лу, поверх щемящей тоски, жила тихая уверенность. Это была не точка. Это было многоточие. Их история не заканчивалась расставанием. Она просто переходила в новую главу — главу на расстоянии. Главу, в которой им предстояло скучать, звонить друг другу по ночам, делиться мелочами прожитого дня и считать дни до новой встречи.

Он написал сообщение. Короткое. Простое.

«Я уже скучаю.»

Ответ пришел не сразу. Минут через двадцать, когда городские окраины уже начали мелькать за окном.

«Я тоже.»

Всего одно слово. Но в нем был целый мир. Мир, который ждал его возвращения. И Лу знал — он преодолеет любые расстояния, чтобы снова оказаться в нем.