50 глава.
Она сидела, будто приросшая к земле, напротив мониторов и приборов.
Промокшая насквозь, покрытая грязью и песком, с рацией в руках, как с последней нитью, связывающей её с ним.
Ветер бил в лицо, волосы прилипали к щекам, губы тряслись, но она продолжала смотреть в туман и воду.
Смотрела, будто могла проткнуть взглядом океан и достать его оттуда.
— Ну? Что с катером? Скажите! — сорвалась она в очередной раз, почти закричала.
— Девочка, — раздражённо бросил один из полицейских, оттолкнув её вбок плечом, — катер утонул. Всё. Шансов, что парень выжил — ноль!
Он отвернулся к рации. — Хватит уже.
Будто кто-то ударил её кулаком в грудь.
Глаза расширились, дыхание перехватило. Она стояла...
а потом резко вскочила и ударила его кулаком в спину.
— Не смейте так говорить! — закричала она, захлёбываясь в слезах.
Полицейские тут же схватили её за руки, стали уводить в сторону.
— Пусти! Пустите меня! Он жив! Он жив, слышите?!
Её голос был на пределе — высокий, надломленный, как стекло перед тем, как лопнуть.
— Я чувствую это! Пожалуйста... — прошептала она, упав на колени.
Руки тряслись. Рация выпала из пальцев.
Лицо было мокрое — от дождя, от слёз. От боли.
Она обняла себя руками, сжав куртку Тома на себе.
Запах... его запах ещё был на ткани.
Словно он был рядом.
Словно смотрел на неё где-то издалека.
И вдруг... ей показалось, что она услышала в шуме волны:
"Кэт...»
Кэтрин, не веря ни одному слову, будто сорвалась с цепи —
она вскочила с колен, будто её дернуло током,
и побежала к воде.
Слёзы хлестали по лицу, ноги вязли в мокром песке,
а холодные капли дождя били по коже,
но она не остановилась —
она метнулась к полицейским катерам,
словно могла вплавь догнать шторм и спасти его сама.
— Я поплыву! Я должна найти его! Я не могу ждать! — кричала она.
— Отпустите!
Полицейские тут же рванули к ней, схватили за плечи, за талию,
оттягивали, силой увлекали назад.
— Девочка, ты погибнешь, если поплывешь туда! Ты не понимаешь!
Она вырывалась, как могла, в голосе было что-то дикое, нечеловеческое.
— ЗНАЮ! Пусть! Пусть погибну! Зато — за что-то! Зато — за него!
Она срывалась, задыхалась от слёз,
словно за этими словами отдавалась вся боль, что копилась днями,
все сломанные мечты, все слёзы, что она не могла позволить себе раньше.
Но её всё равно оттянули.
Под руки, наперекор, силой —
оттащили к Бриджит, Биллу, Дане и... отцу.
Она не смотрела на них.
Она не могла.
Она только тяжело дышала, будто пробежала километр под водой,
вжималась в куртку Тома, дрожа.
Билл молча подошёл,
аккуратно, осторожно, приобнял её.
Не так, как друг, а как брат,
как тот, кто видел, как рушится её мир, и хотел хоть как-то его подпереть изнутри.
Он прошептал прямо в её ухо:
— С ним всё будет хорошо. Ты слышишь?
— Он справится. Как всегда. Он сильный. Он знает, что ты его ждёшь.
— Он вернётся, Кэт.
Она молчала.
Слёзы катились беззвучно.
Только губы шевельнулись:
— Пусть только попробует не вернуться...
Главный полицейский вышел вперёд, встал ближе к берегу, устало потёр переносицу и, не поднимая глаз, коротко бросил в рацию:
— "От катера уже больше часа нет никакого сигнала. Связь окончательно потеряна. Розыск окончен. Виновный... погиб."
Эти слова повисли в воздухе, как приговор, как молот, бьющий по сердцу.
Все застыли.
Кто-то молча покивал, кто-то стал расходиться,
а кто-то опустил головы и вернулся к машинам —
уже без спешки, уже без надежды.
Для всех он был — виновный.
Для Кэтрин — последняя искра света.
Она вжалась в куртку, будто та могла спрятать её от этой реальности.
Плечи дрожали, в глазах застыла пустота, а внутри — будто вакуум,
как будто мир вывернулся наизнанку,
и все кусочки внутри неё с грохотом рухнули в темноту.
Она не плакала.
Слёзы иссякли.
Просто смотрела на чёрное, бушующее море,
как будто душа вылетела и осталась где-то там, под волнами.
— Он не виновен... — прошептала она одними губами.
— Он не заслужил этого...
Она сидела на мокром причале, подставляя лицо ледяному ветру. Ливень уже давно промочил её до нитки, но она этого даже не чувствовала. Волосы прилипли к щекам, одежда тянула вниз тяжестью воды, а губы дрожали не столько от холода, сколько от внутреннего разлома, раздирающего её изнутри.
Кэтрин не могла пошевелиться. Каждая мышца в теле была каменной, мёртвой, обесточенной. В груди — не сердце, а пустая чёрная дыра, в которую исчезло всё. Любовь. Надежда. Прошлое.
Слёзы шли непрерывным потоком.
— Глупая... глупая... глупая... — повторяла она почти беззвучно, уткнувшись в руки.
Не просто глупая.
Она сама оттолкнула единственного человека, который действительно держал её за руку, когда весь остальной мир пытался сбросить с обрыва.
Том.
Тот, кого она винила.
Подозревала.
Боялась.
Отгоняла, оскорбляла, ненавидела.
Но он — держал её в себе, несмотря на всё.
И предупреждал.
И защищал.
И врал, чтобы не разбить ей сердце.
И исчезал, чтобы она могла быть «счастливой»... хотя знал, что её счастье было только рядом с ним.
А теперь его нет.
Ни имени в эфире.
Ни сигнала.
Ни шанса.
Рядом кто-то что-то говорил.
Билл опустился на колени, попытался обнять.
— Он сильный. Он справится. Он выберется, ты знаешь его...
Но его голос был словно сквозь стекло. Глухой, отдалённый. Безжизненный.
Поддержка?
Слишком поздно.
Слишком не то.
Слишком чужая.
Она встала, но ноги дрожали.
Вся мокрая, в куртке Тома, пахнущей им.
Этот запах...
Он врезался в душу, пробуждая память — как он смеялся, как прижимал её, как говорил ей «всё будет хорошо», даже когда сам умирал изнутри.
А она?
Поверила другим.
Поверила, что он чудовище.
Что он угроза.
Что он враг.
И теперь — всё.
Губы Кэтрин шевелились в тишине.
Она словно шептала его имя снова и снова.
Том... Том...
Ветер усилился.
Где-то вдалеке прогремел гром.
И в этом безумии стихии, среди бесполезных слов сочувствия, скрипящих досок под ногами и гудков полицейских машин,
она поняла:
её жизнь уже не склеить.
Потому что тот, кто держал её целой,
возможно, только что
сломался окончательно.
Кэтрин медленно обернулась, будто чувствовала взгляд, прожигающий ей затылок. Её глаза остановились на фигуре отца — чуть поодаль, в тени сирен и мокрых плащей. Он стоял с руками в карманах, без капли дождя на лице, как будто сама природа не смела коснуться его. И он...
Он улыбался.
Не тепло.
Не с сожалением.
Не с облегчением.
А торжествующе.
Как хищник, глядящий на поверженную добычу.
Кэтрин не сразу поняла, что именно в этой улыбке заставило её отшатнуться — не назад, а внутрь себя. В ту самую чёрную дыру, где всё, что осталось — это отвращение.
Он смотрел, будто хотел сказать:
«Видишь? Я сделал это. Я освободил тебя. Он больше не помешает.»
Но он не произнёс ни слова. Только...
смотрел.
Как бог, глядящий на разрушенный мир, который сам же и создал.
В её голове, будто взорвавшись, вспыхнул голос Тома:
«Если когда-нибудь ты останешься совсем одна... знай. Это не я тебя оставил. Это они у тебя всё забрали.»
И теперь, глядя на этого человека, которого она годами называла отцом, она поняла.
Да.
Он.
Он — и есть разрушитель.
Она шагнула вперёд. Неуверенно, почти бессознательно.
Зрачки дрожали. Губы пересохли.
Грудь вздымалась от ярости, отчаяния, ужаса.
Он продолжал улыбаться.
Спокойно. С гордостью.
Будто хотел, чтобы она запомнила это лицо навсегда.
И она запомнит.
Потому что именно эта улыбка
стала для неё последним гвоздём в крышку гроба той девочки,
что ещё вчера верила,
что у неё есть семья.
Кэтрин сидела на мокром причале, словно потерянный ребёнок, вцепившись пальцами в край деревянной доски, как будто от этого зависело её дыхание. Куртка Тома, уже насквозь промокшая от дождя, слиплась на её теле, прилипала к коже, будто впитывая её отчаяние. Холод пробирал до костей, но она даже не дрожала. Просто ждала.
Прошёл час.
Потом полтора.
Мир вокруг будто остановился.
Волны били о берег, ветер выл, как раненый зверь, но внутри неё — только тишина.
Глухая, звенящая пустота.
Рядом стояли Билл, Бриджит, Дана. Даже он — отец. Они не трогали её. Не забирали силой. Только изредка наклонялись, произносили что-то...
— «Кэтрин, поехали домой...»
— «Ты ничего уже не изменишь...»
— «Пожалуйста, ты замёрзнешь...»
А она молчала. Не отвечала.
Потому что сердце её всё ещё ждало.
Она смотрела вдаль. Туда, где когда-то летом, под этим самым небом, на этом же катере, он смеялся, кидал ей апельсинки, и целовал под музыку.
Всё было тогда.
Всё.
И всё исчезло.
Но... а вдруг?
А вдруг он появится?
Катер... его очертания в тумане. Он ведь сильный. Он ведь обещал.
Он всегда возвращался.
Она крепче обняла себя.
Закусила губу до крови.
И не сводила взгляда с горизонта.
"Вот сейчас. Вот-вот он подплывёт. Снова вылезет на причал, чумазый, мокрый, живой — с этой своей сумасшедшей ухмылкой. Скажет: 'Ты серьёзно думала, что я тебя брошу?'"
Но небо молчало.
Волны несли только пустоту.
Катер не возвращался.
И Том тоже.
Слёзы текли беззвучно. Смешивались с дождём.
Она почти не чувствовала их. Только тяжесть. Как бетон внутри.
А вдруг это и был конец?
Настоящий. Без криков. Без финала. Просто... всё.
Но даже тогда, когда всё говорило "уходи",
она сидела.
В надежде.
Потому что это была последняя вещь,
что у неё ещё осталась.
***
Глаза её были покрасневшими, воспалёнными от ветра, слёз и бессонницы, но они всё ещё цеплялись за горизонт, будто умоляя — хоть тень, хоть знак. И вдруг... что-то мелькнуло. Мелкое. Едва различимое в дождливой серости.
Крохотное пятно на воде.
Лодочка.
Та самая — маленькая, моторная, почти игрушечная — она всегда шла в комплекте с катером Тома. Только он никогда ею не пользовался. Всегда смеялся:
— «Это для слабаков».
Но сейчас...
Кэтрин встала. Медленно, будто её тело не поверило глазам.
Пошатнулась. Сделала шаг вперёд. Ещё один.
Сердце забилось так, будто вот-вот вырвется наружу.
— «Нет...», — прошептала она, — «Это... это не может быть...»
Она щурилась, всматриваясь в даль, в мутную поверхность залива.
Ветер срывал капюшон, волосы прилипали к лицу, но она не чувствовала ничего — только это еле заметное движение.
Она даже дышать перестала. Руки задрожали.
— «Это он?» — прозвучало у неё за спиной. Кто-то — Дана или Билл — тоже смотрел в ту сторону.
Но Кэтрин не ответила.
Потому что внутри неё уже запылало пламя.
Она узнала этот силуэт.
Он сидел, согнувшись. Вёсла еле двигались. Он плыл... медленно, мучительно, но плыл.
Тело — тень. Голова опущена.
Но он жил.
И этого было достаточно.
Она сорвалась с места.
Босиком по причалу, по лужам, по скользким доскам. С криком, который не был даже криком —
это был зов души.
— «Том!»
Он не ответил.
Но поднял голову.
И этого взгляда хватило, чтобы в ней разорвало всё.
Он жив.
Он вернулся.
Он держал слово.
Кэтрин стояла у края причала, будто вся вселенная сузилась до этой скользкой полоски дерева, мокрой от дождя и морской воды. Ветер пронизывал её насквозь, волосы липли к щекам, а сердце грохотало в груди так сильно, что казалось — её сейчас просто унесёт этим штормом чувств.
Она плакала, но иначе. Не так, как раньше — от боли, отчаяния или страха. Эти слёзы были похожи на свет, на облегчение, на детскую веру, которую не смогли убить ни страх, ни смерть, ни предательство.
Она улыбалась, сквозь слёзы, сквозь ком в горле.
Губы дрожали, руки сжаты в кулаки — она боялась шевельнуться, боялась, что если моргнёт — он исчезнет.
А он всё приближался.
Медленно, гребок за гребком. Лодочка, будто гонимая её надеждой, всё ближе. И наконец — всего в нескольких метрах.
Билл и Бриджит уже подошли ближе.
Бриджит смотрела с каким-то тихим изумлением, а Билл — с облегчённым вздохом, будто брат вернулся с поля боя.
Дана осталась в стороне — её лицо было серьёзным, но в глазах скользнула искра: он жив, а значит, есть шанс на искупление...
А отец...
Он стоял сжатыми кулаками, словно удерживая ярость внутри. Его план провалился. Его ненависть обратилась прахом.
Он не произнёс ни слова. Только пылающий взгляд, полный бессилия и зла.
Катер, а точнее — эта крошечная лодка — причалила.
Том тяжело поднялся, облокотившись на край, и вылез на доски причала, мокрый, уставший, чуть пошатывающийся.
Кэтрин не сдержалась. Она сорвалась вперёд, упала ему в объятия — с рыданиями, с криками, с бесконечным теплом, которое в один миг заполнило всё пустое в ней.
— «Ты серьёзно думала...» — прошептал он, чуть прижавшись к её уху, дрожащим голосом, —
«...что я тебя брошу?»
Она всхлипнула ещё сильнее, обняла его крепче, как будто боялась, что он исчезнет.
Её пальцы вцепились в спину его мокрой куртки, нос утонул у него на груди. Она дрожала от слёз, от счастья, от шока.
И всё это — на фоне тёмного моря, ревущего неба, молчаливой полиции и стоящих за спиной людей, у каждого из которых было своё лицо, своя история.
Но в этот миг существовали только двое.
Она.
И он.
Живой. Настоящий. Вернувшийся.
Том медленно провёл рукой по её спине, будто проверяя — не иллюзия ли она, не плод ли его последнего вздоха. Он чувствовал, как её слёзы прожигают ткань насквозь, как она судорожно цепляется за него, будто если отпустит — то погибнет. Он прижал губы к её виску, промокшему от дождя и слёз.
— «Я думал... ты не придёшь...» — прошептал он почти неслышно.
— «Ты дурак...» — всхлипнула она, вскидывая на него лицо, красное, заплаканное, с растрёпанными волосами, —
«Ты идиот. Я ненавидела тебя. А теперь...»
Голос сорвался. Она не могла договорить.
Он слегка улыбнулся, очень тихо.
Усталой, но такой родной улыбкой. Смотрел ей в глаза.
— «Я знаю.»
Она кивнула, и снова уткнулась в его грудь, как будто только в этом месте, под его сердцем, ей было можно дышать. Том крепче обнял её, укрывая собой от ветра, от чужих глаз, от прошлого.
Пока сзади все молчали.
Только звук прибоя и тяжелое дыхание.
Билл тихо отвёл взгляд в сторону, улыбнувшись уголком губ. Бриджит выдохнула напряжение, которое копилось в ней всё это время.
Даже Дана дрогнула — впервые за весь вечер.
А вот её отец...
Он стоял, вжав ногти в ладони. Его лицо исказилось.
Провал.
Месть не удалась.
Он проиграл.
Кэтрин обернулась, не отпуская Тома, глядя прямо в глаза отцу.
Теперь в её взгляде не было страха.
Только отвращение. Только сталь.
И в этот момент Том поднял голову и, словно ощутив всё сам, встретился взглядом с ним.
Молчание.
Два мира.
Два человека, готовых убивать — но только один был готов умирать за неё.
— «Мы уходим отсюда», — твёрдо сказал Том, глядя не на неё, а на всех остальных. — «Я не дам вам её сломать. Больше никогда.»
И она снова заплакала.
Не от горя.
От того, что впервые за долгое время знала — кто её дом.
Ветер ещё не стих. Он всё так же рвал капли с неба, хлестал по лицу, но теперь — как будто в предупреждение. Кэтрин стояла, прижавшись к Тому, ощущая, как бьётся его сердце, когда он обнял Бриджит, потом Билла. Всё, что было туманом, вдруг обрело смысл. Все они были рядом. Живы.
Она чуть повернула голову, будто хотела что-то сказать... и замерла.
Краем глаза — вспышка движения.
Рука.
Ткань.
Металл.
Отец. Его пальцы ловко, спокойно скользнули в карман пальто. Щёлк.
Зарядка. Плавная. Холодная. Опытная.
Кэтрин как будто сжала всё внутри. Дыхание перехватило.
Никто не видел. Ни Том. Ни Бриджит. Ни Билл. Ни даже Дана.
Только она.
Он встал чуть в стороне. Лицо каменное. Сосредоточенное. Он будто ждал... момента.
Он не метался. Он не паниковал.
Он решил.
Сейчас.
Здесь.
Он добьёт начатое.
— «Нет...» — вырвался у неё шепот, больше на вдохе, чем на словах.
Сердце Кэтрин будто выстрелило в грудную клетку.
Она сделала шаг. Ещё один.
Глаза расширились.
Он поднимает руку.
Всё закрутилось.
Крики.
Взгляд Тома, обернувшегося.
Рывок.
Выстрел.
Все произошло в один миг — как вспышка молнии, как разрыв самой реальности. Звук выстрела расколол воздух, и всё вокруг словно замерло, обратившись в кадр, вырезанный из времени.
Люди на пристани застыли, словно статуи.
Ветер стих.
Даже дождь казался приглушённым.
Словно само небо затаило дыхание.
Все смотрели в одну точку.
На него.
На Тома.
Он стоял там, где в следующее мгновение должна была быть кровь. Где пуля, выпущенная с такой ненавистью, с таким точным намерением, должна была его прошить.
Он стоял.
Невредимый.
Медленно, как будто сам в себя не веря, он провёл рукой по груди — чисто. Ни капли.
Жив.
Жив?
Бриджит широко раскрыла глаза.
Билл резко развернулся.
Даже Дана, стоявшая чуть поодаль, дрогнула, прикрыв рот руками.
И тут... чей-то всхлип. Тихий.
Как шорох в темноте.
Как дрожь, прорывающаяся сквозь броню.
Они обернулись.
Кэтрин.
Её рука...
Она дрожала.
Опущена вниз.
А в ней... пистолет.
Маленький, полицейский.
С трясущимися пальцами.
Её лицо было бледнее мела. Губы поджаты, в глазах — шок. Или... ужас?
Её плечи слегка дрожали, как будто только сейчас в тело вернулись ощущения.
Но если стреляла она...
Если это её пуля...
— «Нет...» — прошептала Бриджит, и это "нет" разлилось по воздуху, как предчувствие катастрофы.
Они перевели взгляд туда...
Где стоял отец.
Он медленно осел на землю.
Колени подломились.
Грудь залилась кровью.
Красное пятно расползалось по его рубашке, будто цветок, раскрывшийся внезапно.
В его глазах — не страх, не боль...
А удивление.
Он смотрел на Кэтрин, как будто и правда не верил. Не верил, что она решилась.
— «Кэтрин...» — первым нарушил оцепенение Том, шагнув к ней, но осторожно — как к хрупкому стеклу, как к человеку, который только что пересёк грань, точку невозврата.
Она не ответила.
Пистолет всё ещё был в её руке, но пальцы словно окаменели. Губы дрожали. Под глазами — потёки слёз. Она смотрела на отца, и в её взгляде было всё: предательство, боль, сожаление... и что-то такое, что уже не имело названия.
Отец с трудом поднял взгляд. Его тело было уже наполовину на земле, наполовину — на воздухе. Слабый, еле слышный смех сорвался с его губ:
— «Моя... маленькая...»
Кашель прервал его, и вместе с ним хлынула кровь.
— «Ты... вся... в мать свою...»
Он рухнул.
Глаза стекленели.
И уже в них ничего не отражалось — ни её, ни неба, ни боли.
Он умер.
— «Кэтрин... отпусти...» — шёпотом сказал Том, протягивая руку к пистолету. Он не настаивал. Он просил.
Мягко. Бережно. Любяще.
Потому что знал, что сейчас ей нужно не осуждение.
А спасение.
Но она не реагировала. Её губы чуть приоткрылись, будто она собиралась что-то сказать, но слова не рождались.
Ни звука.
Лишь дыхание, рваное, как у тонущего.
А потом — шорох шагов.
Это был Билл. Он подошёл сзади, не сказал ни слова, просто обнял её.
Тихо.
Тепло.
— «Все хорошо, не вини себя..», — шепнул он ей. — «Если бы не ты... Том бы...»
Тут Кэтрин, будто наконец сорвалась.
Пистолет выпал из её рук, громко стукнув об дерево пристани.
Она развернулась и уткнулась в грудь Билла, как ребёнок, которого слишком долго держали в одиночестве.
Слёзы захлестнули её с новой силой.
Словно вся боль, всё, что копилось годами, вышло наружу.
— «Я... Я... убила его...» — вырывалось сквозь рыдания.
— «Он был чудовищем... но... он... всё равно... мой отец...»
Том опустился на колени рядом, положив ладонь на её спину.
— «Ты спасла мне жизнь. И себе. И всем нам. Он бы не остановился. Никогда.»
Сзади подошла Дана, обхватив плечи Кэтрин.
Бриджит стояла немного в стороне, прикрыв рот руками, и в её глазах — только сочувствие.
Пристань была окутана тишиной.
Молнии уходили в сторону.
Ливень становился тише.
А волны лениво бились о берег.
И только одно больше не билось.
Сердце её отца.
А вот сердце Кэтрин —
Разбилось.
Но продолжало жить.
Жить, чтобы помнить.
И чтобы больше никогда не дать этому кошмару повториться.
Кэтрин сжалась в себе, словно хотела исчезнуть. В груди что-то рвалось, раздирало душу. Её плечи затряслись от беззвучных рыданий, а затем она вскрикнула сквозь слёзы, будто из неё вырвали часть, слишком важную, чтобы так просто отпустить:
— «Я убила... я убила его... своего отца...»
Она упала на колени, словно не выдержав тяжести осознания, ударилась руками о мокрые доски причала. Ливень уже стих, но слёзы продолжали струиться по её лицу, не останавливаясь.
Она закрыла лицо ладонями. Сердце колотилось в груди, как будто пыталось вырваться наружу.
— «Бриджит... Бриджит, прости... пожалуйста... »
Её голос был сорван, рваный, он хрипел, будто из самых глубин боли. Она едва дышала. В её глазах — только раскаяние, сильнее, чем можно представить. Даже несмотря на всё зло, причинённое этим человеком, она не могла просто переступить через кровь, что теперь была и на её руках.
Бриджит тут же опустилась рядом, села на колени напротив. Её взгляд был печальным, но в нём не было ни злости, ни укора. Только бесконечное понимание.
Она взяла руки Кэтрин в свои, тёплые, крепкие.
— «Кэтрин... послушай меня, — сказала она, мягко, но уверенно. — Он был плохим человеком. Он... использовал людей. Манипулировал. Уничтожал. Для него мы — ты, я, даже мама — были просто инструментами. Игрушками. Шагами к власти.»
Кэтрин мотнула головой, всхлипывая.
— «Но он всё равно... всё равно был моим отцом...»
— «И моим тоже. Но это не делает его хорошим. Он не любил. Он не умел любить. Он ломал. И если бы не ты — он сломал бы и Тома, и всех нас.»
Слёзы снова хлынули из глаз Кэтрин, но теперь — это была чистая боль, уже не пропитанная виной, а скорее — прощанием.
Словно она наконец осознала:
она не виновата в том, каким был её отец.
И не обязана защищать монстра только потому, что он дал ей жизнь.
Она бросилась в объятия Бриджит, прильнула к её плечу, как к последней опоре в этом рушащемся мире. Бриджит крепко обняла её, крепче, чем когда-либо прежде.
— «Ты поступила правильно... Иногда, чтобы спасти тех, кого любишь, нужно сделать ужасный выбор. И ты это сделала. Я горжусь тобой... сестра.»
И в этих словах —
не было фальши.
Не было ненависти.
Только любовь.
И вдруг... всё словно погасло.
Кэтрин резко осела в объятиях Бриджит. Её тело стало тяжёлым, как тряпичная кукла, а руки безжизненно упали вдоль тела. Глаза закатились, веки дрогнули и закрылись. На её лице осталась застывшая смесь боли, страха и вымотанности.
— «Кэтрин?!» — вскрикнула Бриджит, в панике прижимая её к себе крепче. — «Кэтрин, очнись!»
— «Что с ней?!» — Том метнулся к ним, скользя по мокрому настилу, словно готов был рухнуть рядом.
— «Она потеряла сознание...» — прошептала Дана, тут же сев на колени и проверяя пульс. Он был — слабый, рваный, но живой.
С каждой секундой всё вокруг начало терять звук. Мир будто замер.