26. Сломленная
Холодно. Холод это, пожалуй, единственное, что я ощущаю последние несколько часов, и на чём могу сосредоточиться. Холодно и сыро. Даже темнота уже не так просачивается в уставший от долгого отсутствия сна мозг, как ощущение пронизывающего до костей холода. Я отчаянно тру окоченевшие пальцы, пытаясь хоть немного согреться, но бесполезно. Кажется, всё моё тело в скором времени покроется тоненькой коркой льда, и я даже не замечу, как перестану дышать. Говорят, смерть от холода похожа на долгий сон. Спокойный и безболезненный. Но разве мне позволят такую роскошь, как умереть без боли?
Верёвка на запястьях больно впивается в кожу, заставляя меня хоть на секунду вспомнить, что я всё ещё здесь, всё ещё жива. Я сижу на шероховатом бетоне, подобрав ноги под себя, и лишь изредка поворачиваю голову на звуки, доносящиеся откуда-то издалека. Я почти научилась игнорировать эти звуки. Есть ли смысл пытаться отыскать их источник, если вокруг всё равно лишь непроглядная темнота? Кажется, я даже рада, что мне оставили повязку на глазах. Она словно бережет меня от тех кошмаров, что я успела нафантазировать себе, сидя наедине с собой в темноте. Я не хотела бы столкнуться с ними лицом к лицу.
Не знаю, сколько точно времени я провела здесь. Я всё время пытаюсь считать секунды, но то и дело сбиваюсь, когда тело затекает, и мне приходится менять позу. Я точно знаю, что не спала ни одной из этих секунд, я точно знаю, что никто не говорил со мной в течении этого времени, я точно знаю, что я здесь одна... По крайней мере, мне хотелось бы в это верить...
Когда страх почти полностью охватывает моё сознание, тошнотой подступая к горлу, я думаю об Тэхёне. Убеждаю себя, что он вот-вот появится тут и спасёт меня. Но чем больше времени я провожу здесь, тем сильнее моим рассудком овладевает отчаянье. Никто не придёт. Никто не найдёт меня. Никто не поможет мне. Я одна здесь, одна наедине с собой и своими кошмарами.
Проходит ещё время, и я перестаю тешить себя иллюзиями о возможном спасении. Скорее всего, я умру. Скорее всего, будет больно. Пожалуй, я уже смирилась с этим. Страшно признаться, но в какой-то мере я надеюсь, что сойду с ума от ожидания смерти быстрее, чем за мной придут, чтобы сделать мне больно. Сумасшедшие не боятся, сумасшедшим не бывает больно, сумасшедшим не о чем жалеть. А я жалею о многом.
Я жалею, что не слушала Тэхёна. Я жалею, что пошла на поводу у своего брата и согласилась с ним встретиться. Я жалею, что была такой самонадеянной дурой и решила, что от меня в этой жизни хоть что-то зависит, что я могу что-то изменить. Но я не могу. Я даже не могу распоряжаться своим телом, оно так занемело, что меня не слушается. Я не могу распоряжаться собственными мыслями, ведь они в панике разбегаются в разные стороны, ударяясь об стенки черепной коробки и причиняя ещё большую боль, чем верёвка на запястьях. Мне страшно... страшно... страшно!
— Страшно, — выдыхаю, и тёплый воздух оседает на дрожащих губах. Я не говорила ни слова с тех пор, как оказалась здесь, хоть кляп примерно столько же не наполняет мой рот. Но в словах не было необходимости. Разве меня кто-то услышит?
— Глядите, кто заговорил, — заставляет меня вздрогнуть чей-то язвительный голос. Инстинктивно я пытаюсь отползти в противоположную сторону, но едва могу сдвинуться с места. — Мы уж думали, ты немая. Где вот это, как в боевиках, типа «помогите, спасите, полиция!»?
— Никто ведь не услышит, — шепчу, напоминая это прежде всего самой себе. Голос предательски хрипнет, становясь таким тихим, что я сама едва различаю звуки.
Шаги гулом отдаются в ушах. Они совсем близко. Я сижу, сгорбившись на холодном полу, словно эта поза делает меня менее заметной. Свет режет глаза, когда повязка неожиданно взметается вверх. Крепко зажмуриваюсь, чувствуя, как в уголках глаз от боли скапливаются слёзы.
— Дай-ка я погляжу, кто это у нас такой умный. — Надо мной склоняется невысокий мужчина с насмешливой ухмылкой на лице. Всю его правую щёку расчерчивает уродливый шрам, делающий ещё более опасным, отталкивающим. Мне хочется отвернуться, но прежде чем успеваю это сделать, мужчина обхватывает одной рукой подбородок, заставляя смотреть на него. — Красивая.
— Отпусти, — произношу с неожиданной решительностью в голосе, стискивая зубы, когда его пальцы больно впиваются в кожу. Я не товар в магазине, я не позволю себя оценивать.
— Дерзкая какая, — фыркает мужчина, наклоняясь ко мне ещё ближе. Его губы почти возле моего лица. — Ты в курсе, что плохо дерзить взрослым дяденькам?
Брезгливо морщусь, когда он проводит большим пальцем по моей нижней губе. Никто не имеет права ко мне прикасаться без моего разрешения. Даже если мне кажется, что тело моё омертвело, то душа ещё жива, ещё бьётся. Я не позволю осквернить её, пусть платой за это станет самое дорогое – жизнь. Не раздумывая, кусаю его за палец, сжимая зубами из всех сил, что остались в истощённом усталостью и голодом теле.
— Сука, — ругается мужчина, размазывая по грязной серой футболке кровь, что сочится из пальца.
Лицо обжигает пощёчина. Такая сильная, что я заваливаюсь набок, расцарапав щёку об неровный пол. Но меня тут же хватают за волосы и рывком, словно тряпичную куклу, заставляют снова сесть.
— Ты мне поплатишься за это, шалава, — рычит мой обидчик, заглядывая мне в глаза потемневшими от злости глазами. Я хочу плюнуть ему в лицо, но во рту так сухо, что едва заставляю двигаться язык.
Знаю, что своими руками рою себе могилу. Но мне нечего уже терять. Единственное, что я могу попытаться сделать – приблизить собственную смерть, сделать её быстрой и не такой мучительной, какую уготовил мне собственный брат. Никто мне не поможет. Никто. Только я сама.
Взгляд мужчины вдруг снова задерживается на моих губах, и я сразу же ощущаю неладное. Он мерзко ухмыляется, выпрямляясь, и тянется к застёжке на своих брюках.
— Даже знаю, как ты искупишь свою вину, сучка, — шипит он, приспуская штаны и доставая свой налитый кровью член. К горлу подступает тошнота, с которой едва могу справиться. — Если заденешь хоть краем своих зубов, я оттрахаю тебя в задницу раскалённой кочергой. Поняла меня?
Он снова тянет меня за волосы, и я с трудом сдерживаю слёзы отчаянья, когда головка его члена касается моих губ. В нос ударяют запахи мочи и пота, мне приходиться делать над собой усилие, чтобы не вырвать этому ублюдку на брюки.
Сердце так бешено колотится в груди, что, кажется, вот-вот разорвётся на части. А я, наверное, хотела бы этого.
— Джингук, слышь, оставь её, Ворон срочно к себе вызывает, — слышится вдруг откуда-то сбоку, и облегчение выдохом вырывается из груди, когда хватка ослабевает. Я знаю, что это ещё не конец моих мучений, но отчаянно надеюсь, что осталось совсем немного до моего сумасшествия. Нужно только потерпеть.
— Не расслабляйся, шлюшка, — усмехается мужчина, застёгивая ремень на брюках. — Вернусь – продолжим.
Он отпускает мои волосы, и я снова падаю на холодный пол, но уже не пытаюсь подняться. Подтягиваю колени ближе к груди, сжимаясь в комочек, и снова отсчитываю секунды. Десять... двадцать... пятьдесят. Я всё ближе и ближе к собственной смерти... И, наверное, её я сейчас жажду больше всего.