Бывшая

Кафе оказалось в двух шагах, крошечным и почти пустым в послеобеденный час. Они сели у окна, за столиком, застеленным клетчатой скатертью. Между ними стояла маленькая стеклянная ваза с одним-единственным красным тюльпаном. Сначала они молча изучали меню, как будто от его содержания зависела судьба вселенной.
- Закажешь? - наконец спросил Даня, откладывая стопку бумаг. - Ты тут свой человек.
- Эспрессо, - быстро ответила Агата, даже не глядя. - Двойной.
- И мне тоже, - кивнул он официанту.
Повисла тягостная пауза. Звук, с которым он отодвинул стакан с водой, показался ей оглушительным.
- Красивый город, - выдавил Даня, глядя в окно.
- Да, - согласилась Агата, следя за движением пешехода через улицу. - Очень.
Еще пауза. Они оба чувствовали себя идиотами.
Кофе принесли быстро. Они поднесли чашки к губам почти одновременно, как в нелепом танце.
- Ты говорила, мастерская? - осторожно начал он, ставя чашку на блюдце. - Керамика?
- Да, - она почувствовала, как плечи чуть расслабились. Это была безопасная территория. - Посуда, вазы. Ничего грандиозного.
- Это... Неожиданно. Но, думаю, прекрасно.
Он улыбнулся, и в этот раз улыбка дошла до глаз. Она увидела в них не боль, а искренний интерес.
- А почему керамика? - спросил он.
И тут с Агатой случилось что-то странное. Вместо того чтобы отделаться дежурной фразой, она рассказала. О том, как впервые пришла на курсы в Риме, от скуки. О том, как ее поразило, что холодный, безжизненный комок глины в руках может обретать форму, душу. О том, какое это медитативное состояние - сосредоточиться только на вращении гончарного круга, на давлении пальцев, забыв обо всем.
- Это... успокаивает, - закончила она, и сама удивилась своей откровенности.
- Я понимаю, - серьезно сказал Даня. - У меня так же со скалолазанием. Только камень и следующая точка опоры. Никаких мыслей.
Разговор пошел легче. Он рассказал о своей поездке в Японию, о встрече с мастером, который учил его чайной церемонии. Она спросила о его изучении языка, и он с комичным ужасом продемонстрировал несколько фраз, от которых она фыркнула - первый по-настоящему естественный звук с момента их встречи.
Они говорили о книгах, о музыке, о том, как странно устроена память вкуса. Ни слова о прошлом. Ни намека на боль, на обиды, на «ошибки». Они были двумя взрослыми людьми, которые заново знакомились друг с другом, и с удивлением обнаруживали, что им интересно.
- А твой городок... в Лигурии? - спросил он, когда они заказали второй кофе. - Ты говорила, там красиво.
Его вопрос был простым, вежливым. Ее ответ родился сам собой, без участия разума.
- Очень. У меня там вилла, старая. С садом. Там растет оливковое дерево, которому, кажется, лет сто. И вид на море... - она на мгновение замолчала, глядя на него, и вдруг произнесла: - Тебе бы понравилось. Там очень тихо.
Он посмотрел на нее, и в его глазах что-то дрогнуло.
- Правда?
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, сама шокированная своим предложением.
- Поехали, - просто сказал Даня.
Дорога на региональном поезде пролетела в разговорах. Они уже не сидели молча. Они показывали друг другу в окно на особенно живописные виды, спорили о том, на что похоже то или иное облако. Напряжение растаяло, словно его и не было.
Когда они вышли на маленькой станции, залитой закатным солнцем, и Агата повела его по узкой, петляющей в гору тропинке, Даня замер на секунду, чтобы перевести дух. Воздух пах морем, нагретыми камнями и цветущим жасмином.
- Боже, - прошептал он. - Это... нереально.
Вилла оказалась именно такой, как он представлял - немного потрепанной, уютной, тонущей в зелени. Сад был небольшим хаосом из оливковых деревьев, розмарина, лаванды и буйных роз. Он стоял посреди этого великолепия, повернувшись к морю, и улыбался.
- Я... пойду приготовлю ужин, - сказала Агата, чувствуя внезапную робость.
- Я помогу, - предложил он.
На маленькой кухне с видом на сад они вместе месили тесто для пиццы. Она учила его, ее руки ловко и уверенно лепили края, а он смешно морщился, пытаясь повторить. Пахло мукой, томатами и базиликом. Из старого радио на полке лилась какая-то залихватская итальянская песня.
И тут Даня, весь в муке, протянул ей руку.
- Танец?
Она рассмеялась.
- Ты с ума сошел?
- Безусловно, - он уже взял ее за руку и потянул к себе. - После всего пережитого? Однозначно.
И они закружились посреди кухни, под смешную, быструю музыку, неуклюже и счастливо. Он кружил ее, она смеялась, отбивалась, а потом просто расслабилась и позволила ему вести. Это было не страстно, не трагично. Это было... весело.
Пицца получилась немного кривой, но на вкус была божественной. Они ели ее в саду, запивая местным вином, и разговаривали обо всем на свете. Стемнело. Зажглись звезды, такие яркие вдали от городских огней.
- Мне пора, - сказал Даня, посмотрев на время. - Последний поезд...
- Останься, - перебила его Агата. Словно кто-то другой говорил ее голосом. - Здесь есть гостевой. И... завтра можно позавтракать с этим видом.
Он посмотрел на нее. Не с надеждой, не с требованием. Просто с благодарностью.
- Хорошо.
Позже, устроившись на диване в гостиной, они включили какой-то старый, глупый голливудский комедийный фильм. Никто не следил за сюжетом. Она принесла большой мягкий плед, и они укрылись им вдвоем. Плечо к плечу, бедро к бедру.
В какой-то момент ее голова сама нашла опору на его плече. Он не шелохнулся, только его рука легла ей на талию, как тогда, три года назад. Но на этот раз в этом прикосновении не было ни отчаяния, ни страсти, пожирающей себя. Только спокойная, безоговорочная близость.
Фильм закончился. Тишину нарушал только стрекот цикад за окном. Она дремала, прижавшись к его груди, чувствуя ровный стук его сердца. Он смотрел в потолок, и в его голове не было ни тяжелых мыслей, ни анализа, ни страха.
Когда он наклонился и поцеловал ее в макушку, это было так же естественно, как вдох.
- Спокойной ночи, Агатка, - прошептал он.
- Спокойной ночи, Даня, - она прошептала в ответ, уже почти во сне.
Они уснули, сплетясь в обнимку под одним пледом. Прошлое, со всей его болью и ошибками, наконец-то отпустило их. В этой тихой итальянской ночи родилось что-то новое. Хрупкое, как первый росток, и чистое, как утренняя роса. И ни один из них не знал, что будет дальше, и в этом незнании не было страха - только тихая, светлая надежда.