Приговор
Внешне его жизнь была идеальной картинкой, достойной глянцевого журнала. Даня Кашин — человек, победивший демонов. Его стримы собирали толпы, рекламные контракты били все рекорды, а в комментариях царила почти что благоговейная любовь. Он просыпался с солнцем, делал зарядку, работал, творил. Но внутри, под этим безупречным фасадом, жила и медленно разъедала его черная, неумолимая рана.
Слово. Всего одно слово. Оно вонзалось в самое нутро каждый раз, когда он оставался наедине с тишиной.
«Ошибка».
Оно резало острее любого ножа, убивало заживо, заставляя сжиматься сердце в приступе физической боли. Эта ночь, которую он считал началом всего, для нее была лишь досадным промахом. Несмываемым пятном. Позором.
И он, упиваясь своей обидой, своей раной, даже не попытался понять. Не задал ни одного вопроса. Не протянул руку. Он просто… отступил. Обиделся, как мальчишка, которому не дали игрушку.
И тут его осенило. Осенило с такой сокрушительной силой, что у него перехватило дыхание, и комната поплыла перед глазами.
Она спасла его.
Не просто вытащила из профессиональной ямы. Она, зная его десять лет назад, зная, во что он превратился, взяла на себя его чудовищный багаж. Она вынесла его пьяные истерики, его унизительные признания, его отчаяние. Она вложила в него все свои силы, весь свой холодный, безжалостный гений, чтобы поставить его на ноги. А он в ответ требовал от нее любви. Требовал, чтобы она, едва подняв его со дна, тут же бросилась в его объятия, забыв обо всей той боли, что он ей причинил за эти годы — и своим уходом в запой тогда, и своим безразличием сейчас.
Какой же он был эгоистичный, слепой ублюдок.
Ему стало тошно. Буквально. Он побежал в ванную и его вырвало — судорожно, болезненно, будто тело отторгало яд его собственного осознания. Он ничего о ней не знал! Ничего! Что с ней было эти десять лет? Почему она сбежала тогда? Почему вышла замуж за нелюбимого? Что за шрамы скрывались под ее стальной броней? Он был так занят своими чувствами, своей «исповедью», своей «победой», что даже не удосужился спросить: «Агата, как ты?»
Он, задыхаясь, с дрожащими руками схватил телефон. Надо было все исправить. Сейчас. Немедленно. Сказать, что он понял. Что он просит прощения. Что он здесь. Не как влюбленный, требующий взаимности, а как друг. Как человек, обязанный ей всем.
Он набрал ее номер. Тот самый, что знал наизусть.
«Абонент недоступен».
Ледяная волна прокатилась по его спине. Нет. Нет-нет-нет. Он набрал снова. И снова. Тот же механический голос.
Паника, острая и дикая, впилась в горло когтями. Он перешел в мессенджер. Ее последнее сообщение к нему висело одиноким, укоряющим монументом — ее сухое «ошибка» и его молчание в ответ. Он начал печатать, его пальцы подскакивали на стекле, сбиваясь.
«Агата, прости меня. Пожалуйста, прости. Я был слепым идиотом.»
«Я все понял. Вернись. Дай мне шанс просто поговорить.»
«Мне все равно, что было. Я хочу быть рядом. Как ты была рядом со мной.»
«Пожалуйста, ответь. Дай знать, что ты в порядке.»
Одно за другим. Пять. Десять. Двадцать сообщений. Они уходили в пустоту, отмеченные противными серыми галочками. Никаких «прочитано». Никаких троеточий в ответ.
Он обновил чат. И тут увидел. Его кровь застыла в жилах.
Аватарка исчезла. На ее месте был стандартный серый силуэт. А под именем, которое годами горело в его списке контактов, светилась короткая, безжизненная надпись: «Аккаунт удален».
Он не поверил. Он вышел из аккаунта и зашел снова. Полез в другие социальные сети, в профессиональные сети, где был ее профиль. Везде одно и то же. Цифровая пустота. Она не просто отключила номер. Она стерла себя. Уничтожила все следы. Испарилась.
Словно ее и не было.
Он опустился на колени посреди гостиной, и из его груди вырвался нечеловеческий, животный стон. Это был звук абсолютной, окончательной потери. Она спасла его, вытащила на свет, и, увидев, что он спасен, ушла. Потому что он оказался тем же эгоистичным ребенком, который видел только свою боль.
Он остался один. В идеальной, налаженной, успешной жизни. В тишине, которую не могла заполнить ни одна победа, ни одна похвала. Он снова потерял ее. Но на этот раз — навсегда. И теперь он понимал, что его исцеление было иллюзией. Самая страшная рана, которую можно нанести человеку, — это дать ему вкус счастья, а потом отнять его, показав, что он этого счастья не заслужил.
И он остался с этим знанием. С этим приговором. В полной, беззвучной пустоте, где эхом отзывалось лишь одно слово. Ошибка. Его величайшая и непоправимая ошибка.