"Шрамы"
Вечер. Она сидит, разбирая бумажные чертежи, а он ходит от одного угла в другой, пытаясь что-то найти или же спрятать. Она пытается сосредоточиться, чтобы не смотреть на его оголенный торс, он же останавливается, то ли сделав запланированное, то ли забыв про него.
Аннабет посматривает на него поверх бумаг, ловя себя на мысли, что слишком долго пялится на его тело. Перси же улыбается по-мальчишески, игриво, как умеет только он. Потому что он видит блеск в её глазах и румянец на щеках. Потому что знает, о чем она думает.
— Нравится? — спрашивает Джексон, усаживаясь рядом с ней на диван, убирая законченные или ещё не начатые чертежи с «обновкой» для Олимпа.
— Я похожа на девушек, которые тащатся от голого тела парня? — Чейз фыркает, закатив глаза, но улыбается, откладывая ненужную работу. Просто потому, что сейчас мысли забиты другим. Просто потому, что хочется окунуться в тепло близкого человека.
— Нет, не похожа, — серьёзно отвечает он, всё ещё улыбаясь. Просто не может не улыбаться, смотря в её туманные омуты. Просто не может не радоваться, что она рядом и он чувствует эту близость. Он счастлив, и улыбка сдаёт его с потрохами.
Темнота. Лишь приглушенный свет от фонарей на улице да настольной лампочки не дают этой комнате потонуть во тьме. И даже в таком тусклом освещении Аннабет может видеть его лицо — ведь оно всегда стоит перед глазами. Даже не поднимая глаз, Аннабет знает, что он улыбается нежно, заботливо и немного хитро, как она любит. Знает, как горят его морские омуты и как они заставляют трепетать её сердце.
Чейз также знает каждый сантиметр его тела. Даже не глядя, она может сказать, где и какой на его теле шрам. И Чейз любит до них дотрагиваться, что и делает сейчас. Под её пальцами его мускулы твердеют, она ощущает волны, исходящие от него, и слышит глубокий вдох. Только она может одним прикосновением довести Перси до желания.
— Никогда не понимал твою любовь к моим шрамам, — тихо говорит Джексон, а в его глазах пляшут чертики. Аннабет это знает, даже не смотря на него. — Когда я вижу твои шрамы, мне хочется убить всех, кто их оставил, причинив тебе боль, — сквозь зубы цедит Джексон, но в его нотках не читается злость — сейчас его мысли забиты другим чувством. Эйфорией.
— Именно поэтому мне и нравятся они, — поясняет Аннабет, улыбнувшись лишь уголками губ, продолжая наблюдать за пальцами, которые исследуют каждый шрам, каждую царапину на его груди и прессе. Он не понимает, а ей это кажется таким очевидным. Он не спрашивает, ожидая её, а она просто наслаждается этими прикосновениями. Но всё же продолжает. — Каждый шрам, как страница нашей истории. Это как существенное доказательство того, что всё происходящее не сон, а наши чувства действительно прошли через многое и потому столь глубоки. Меня просто греет мысль, что я могу вот так дотрагиваться до них, словно ощущая связь с прошлым и нашими отношениями. Это лишь в который раз доказывает, что ты будешь рядом всегда. И не бросишь меня никогда.
— Глупая, — шепчет Перси уже без улыбки. Задерживает её ладонь у себя на груди, где отчётливо слышится ускоренное биение сердца, и сжимает её руку, пытаясь сказать этим жестом то, на что не хватает слов. Перси не из тех, кто умеет подбирать слова в нужное время. Ему иногда трудно выразить всё то, что он чувствует, но Перси знает, что Аннабет его понимает. Что ей не нужны лишние слова, пафосные речи или какие-то признания. Они вдвоём выше этого. Джексон наклоняется и целует. Эйфория взяла вверх над ними обоими. Вся признательность, любовь и вожделение смешались где-то на расстоянии между двумя изголодавшимися ртами. И каждое прикосновение распространяется волной по коже как для него, так и для неё. — Спасибо, — шепчет он, отстраняясь, почти в самые губы Аннабет.
Она единственная, кто может принять его шрамы как на теле, так и на душе, и продолжать любить.
Он единственный, кто может осчастливить её таким, кажется, банальным словом.
А шрамы — это всего лишь другие формы памяти.