Screw up royally [ J. H. ]

Оливия

На следующее утро голова у Джейдена практически кружится.

Мы оба такие.

Целуемся и смеемся — не можем оторваться друг от друга. Потому что это новый день.

Раньше я никогда не понимала этого выражения. Я имею в виду, разве не каждый день — это «новый день»? Но теперь я понимаю. Потому что наше будущее — каким бы оно ни было — начинается сегодня. И мы с Джейденом идем туда вместе.

Мы завтракаем в его комнате. Вместе долго принимаем душ — горячий во многих отношениях. Наконец, ближе к вечеру одеваемся и отправляемся в путь.

Джейден хочет снова покататься со мной на велосипедах. Но когда мы спускаемся вниз, Уинстон — «главный Темный Костюм», как называет его Джейден, — уже ждет нас.

— Есть дело, о котором мы должны поговорить, Ваша Светлость, — говорит он Джейдену, совершенно не глядя на меня. Большой палец Джейдена медленно поглаживает тыльную сторону моей руки.

— Мы как раз собрались уходить, Уинстон. Это может подождать?

— Боюсь, что нет. Это довольно срочно.

Джейден вздыхает. И я стараюсь быть полезной.

— Я побуду в библиотеке, пока ты не закончишь.

Он кивает.

— Хорошо.

Он целует меня в губы, нежно, быстро, а потом идет делать то, что ему нужно.

Примерно через сорок пять минут я все еще нахожусь в величественной дворцовой библиотеке — это два этажа сияющего отполированного дерева, пахнущего лимоном, полки забиты сплошными древними томами, переплетенными в кожу.

Я, не читая, листаю книгу «Чувства и чувствительность».

— Вас ждут, мисс Ричардс.

Я вскидываю голову и вижу, что Уинстон смотрит на меня сверху вниз, сцепив руки за спиной.

— Что значит «ждут»?

У этого парня потрясающе бесстрастное лицо. И более чем слегка причудливое. Его рот расслаблен, глаза бесстрастны — это лицо манекена. Или очень хорошего, очень хладнокровного киллера.

— Прошу, следуйте за мной.

Джейден

Оливия входит в комнату, выглядя любопытной и такой крошечной рядом с Уинстоном. Ее взгляд скользит по Джо, сидящему в кожаном кресле у камина, потом она улыбается, увидев меня в другом конце комнаты.

— Что происходит? — я вглядываюсь в ее лицо и в свою память, ища какой-нибудь знак, который упустил. Что-нибудь, что заставило бы меня заподозрить… но ничего не нахожу.

Оливия прикусила губу, глядя на мое отсутствующее выражение лица. Уинстон поворачивает к ней экран компьютера, расположенного на столе.

— Это заголовки, с которыми выйдет «Daily Star». Это таблоид.

НЕЖЕЛАННЫЙ ТАЙНЫЙ НАСЛЕДНИК ЕГО КОРОЛЕВСКОГО ВЕЛИКОЛЕПИЯ

ЧЕМ ЗАКОНЧИЛАСЬ БЕРЕМЕННОСТЬ КОРОЛЕВСКОГО ПОДРОСТКА

ВЫКИДЫШ — ВСЕ ПОДРОБНОСТИ

Ее лицо морщится от ужаса.

— О нет! Как… как они узнали?

— Мы надеялись, что это нам объясните вы, мисс Ричардс, — говорит Уинстон. — Раз уж вы сами им все рассказали.

Я ненавижу себя за то, что согласился на это — согласился позволить Уинстону возглавить расследование.

— О чем вы говорите? — Оливия снова поворачивается ко мне. — Джейден?

Уинстон кладет перед ней лист бумаги. Она пристально смотрит на него, сосредоточенно наморщив лоб.

— Что это такое?

Это заявление об ипотечном кредите на «У Амелии» — на здание кофейни и квартиру Оливии в Нью-Йорке, — который был взыскан пять месяцев назад. Он был полностью погашен на прошлой неделе.

Уинстон говорит об этом Оливии.

— Не понимаю. Я только вчера разговаривала с Элли — она ничего не сказала. — Она делает ко мне шаг. — Джейден, ты же не веришь, что я на такое способна.

Все внутри меня восстает против этой идеи — но черно-белые доказательства насмехаются надо мной.

— Я тебя не обвиняю.

— Да, но и не защищаешь.

Я беру со стола бумагу.

— Объясни мне это. Сделай так, чтобы это имело смысл. — Даже для моих собственных ушей это звучит как мольба. — Заставь меня понять, что произошло.

Она качает головой.

— Я не могу, — словно тысяча гирь садится мне на плечи, сгибая позвоночник, пытаясь переломить меня пополам.

— Я прощу тебе все, Оливия. Ты знаешь это? Что угодно. Но… я не хочу, чтобы мне лгали.

— Я не лгу.

— Может, ты кому-то рассказала, случайно. Может, говорила об этом своей сестре, Винни или отцу?

Она делает шаг назад.

— Значит, мешок с дерьмом не я, а моя семья?

— Я этого не говорил.

— Это именно то, что ты сказал.

Я бросаю на стол выписку из банка.

— Вот уже десять лет в прессе об этом не было ни слуху ни духу. А потом, через несколько недель после того, как я все тебе рассказал, это попало в газеты, и так случилось, что одновременно ипотека твоей семьи была погашена? И что я должен думать?

Оливия вздрагивает, проводя рукой по лбу.

— Я не знаю, что сказать.

Мой голос гремит.

— Скажи, что ты этого не делала!

Она смотрит мне прямо в глаза, подбородок поднят, глаза горят.

— Я этого не делала. — Но затем, когда я ничего не говорю, ее лицо сникает, словно рухнувший карточный замок. — Ты мне не веришь.

Я отвожу взгляд.

— Поставь себя на мое место.

— Я пытаюсь. — Ее губы дрожат. — Но я бы тебе поверила, поэтому не могу этого сделать, — она качает головой. — Когда это я давала тебе повод думать, что мне нужны деньги?

— Возможно, вам и не нужны были деньги… вначале, — вставляет Уинстон, как адвокат, задающий вопрос во время судебного процесса. — Но потом вы приехали сюда и воочию увидели богатство, которое могли бы получить. Возможно, в связи с приближающимся отъездом, вы сделали выбор, чтобы успеть получить то, что могли.

— Закрой свой рот!

Оливия бросается на него. Но я хватаю ее за руку и тяну назад.

— Достаточно.

Наши глаза встречаются, ее такие большие и умоляющие. Умоляющие меня поверить ей. И, Господи, я хочу этого. Но неуверенность скручивает мое сердце, мешая дышать.

— Я позвоню отцу, — заявляет Оливия. — Он скажет тебе, что это ошибка.

Она достает из кармана телефон, набирает номер и ждет. Спустя время, которое кажется чертовой вечностью, она нервно смотрит на меня.

— Не отвечает. Попытаюсь еще раз.

Пока она набирает номер, я спрашиваю Уинстона:

— Откуда взялись деньги?

— Мы еще не смогли отследить передачу, мы над этим работаем.

Мой голос сильный, повелительный.

— Мне нужна эта информация, Уинстон. Это единственный способ узнать наверняка.

Оливия медленно убирает телефон от уха. И пристально смотрит на меня, как на незнакомца. Нет — хуже — будто я монстр.

— После всего, что произошло, после всего, что я готова отдать ради тебя, после всего, что мы говорили друг другу последние пять месяцев… тебе нужно больше информации, пока ты не решишь, что я не из тех людей, которые могут взять один из самых болезненных секретов твоей жизни и продать его дешевым газетенкам?

Внутренний голос предупреждает меня остановить все это. Прямо здесь, прямо сейчас — не идти дальше. Он говорит, что у меня нет причин не доверять ей. Что она никогда не сможет так со мной поступить. Не та Оливия, которую я знаю.

Но я не обращаю внимания на этот голос. Потому что он лжет. Я слушал его раньше — снова и снова, когда был молод, глуп и не прав. Я больше не ошибусь. Не в этом… не в ней. Это бы… сломало меня.

Мое лицо словно маска — холодное и пустое.

— Да. Мне нужно больше информации.

И она взрывается, разлетаясь вдребезги, как оконное стекло, по которому ударили кулаком.

— Да пошел ты! — она делает шаг назад, кричит, плачет и качает головой. — Пошел ты и это долбаное место, где тебя вырастили. Ты так запутался. У тебя внутри все искажено… из-за этих игр и этих людей. Ты этого даже не видишь. И сейчас я даже смотреть на тебя не могу.

— Тогда уходи! — кричу я в ответ. — Вон дверь… проваливай! Если на меня так тяжело смотреть, возвращайся в гребаный Нью-Йорк!

Как только эти слова слетают с моих губ, мне хочется запихнуть их обратно. Я не это хотел сказать. Но со словами такое не провернешь. После того, как их услышат, их не удастся вернуть назад.

Все, что они могут сделать, это отдаваться эхом.

Краска отливает от щек Оливии, и ее глаза закрываются. Лицо обращается к полу, а плечи опускаются. Словно с нее… хватит. Словно у нее вообще не осталось сил.

Она судорожно вздыхает и, не поднимая головы, даже ни разу на меня не взглянув, поворачивается и выходит.

Целую минуту никто не произносит ни слова. Я стою там — как идиот — уставившись в пространство, где она только что стояла. Слова Джо заполняют тишину.

— Ты совершаешь ошибку. И это было жестоко, Джейден, даже для тебя.

Я смотрю на Уинстона.

— Выясни, откуда взялись деньги. Сейчас же.

Уинстон кланяется и уходит.

Я чувствую взгляд Джо на своем затылке, но не оборачиваюсь. Мне нечего сказать. Он не чувствует того же самого.

— Эй? — он обходит меня и пытается стукнуть по голове. — Есть там кто-нибудь живой? Кто ты сейчас такой?

Он кажется мне каким-то другим, выше или старше. Более серьезным. Не знаю, почему я не замечал этого раньше и почему, черт возьми, вижу сейчас.

— О чем ты говоришь?

— Ну, ты выглядишь, как мой брат, и говоришь, как он, но ты не он. Ты какая-то его альтернативная версия — тот, кто действует по этим сценариям, давая бессмысленные ответы в интервью. Железный Дровосек.

— Я не в настроении играть с тобой в игры, Джо.

Он продолжает так, будто я вообще ничего не говорил.

— Мой настоящий брат знал бы, что Оливия не сделала бы такого, не смогла бы. Он бы понял вот этим. — Он тычет меня в грудь. — Так что, либо ты слишком боишься доверять своим инстинктам, либо слишком боишься доверять ей, но в любом случае, ты просто позволяешь самой лучшей чертовой вещи, которая когда-либо случалась с тобой, выйти за дверь. А с теми жизнями, что есть у нас, это действительно важно.

Я с трудом сглатываю, чувствуя внутри холод и онемение. Чувствуя… пустоту. Мой голос такой же пустой, как и мое сердце.

— Если она этого не делала, то это чертовски странное совпадение. Я буду знать, что делать, как только Уинстон получит больше информации.

— Тогда будет слишком поздно!

Больше я не говорю ни слова. Мне надоело это обсуждать. Но мой брат еще не закончил.

— В моей жизни было много случаев, когда я думал, что маме было бы за меня стыдно. Сейчас я впервые подумал, что ей было бы стыдно за тебя.

А потом он тоже уходит.

Оливия

На обратном пути в свою комнату я не дышу. Я пропаду, если сделаю это. Поэтому прикусываю губу и обхватываю себя руками за талию, проходя по коридорам мимо охранников, кивая служанкам. Но как только выхожу за дверь, я отпускаю это.

Рыдания вырываются из меня, сотрясая плечи и царапая легкие. Это ярость и опустошение, смешанные вместе, худший вид разбитого сердца.

Как он мог так поступить? После всего, что я сделала… всего, что я готова была сделать для него.

Я видела это в его глазах — этих прекрасных, измученных глазах. Он хотел мне поверить, но не мог. Тот крошечный фитиль доверия, который все еще есть в нем, поджигали слишком много раз.

Доверял ли он мне когда-нибудь по-настоящему? Верил ли когда-нибудь, что мы сможем продержаться… вечно? Или какая-то его часть просто ждала, наблюдала, пока я не налажаю?

Ну и хрен с ним. К черту его и его гребаный дворец. Всё. С меня хватит.

— Могу я принести вам чаю, мисс Ричардс? — я громко ахаю, и мне кажется, что мое сердце останавливается.

Это горничная из моей комнаты — кажется, ее зовут Мелли. Я не видела ее, когда вошла, потому что плакала, уткнувшись в ладони. Ее чистое лицо переполнено сочувствием.

Но я устала быть окруженной — устала от горничных и охраны, и… от засранцев из Твиттера… и от этих долбаных секретарей и помощников. Я просто хочу побыть одна. Хочу забиться в угол, где меня никто не увидит и не услышит, чтобы я могла дышать… и выплакивать свои чертовы глаза.

Икота пронзает мою грудь.

— Н-нет. Нет, спасибо.

Она кивает, опустив глаза — как послушная маленькая служанка. Она незаметно проскальзывает мимо меня, закрывая за собой дверь. Обученная, ох, как хорошо.

Я запираю дверь. Затем иду к книжному шкафу, соединяющему эту комнату с комнатой Джейдена, и запираю его тоже.

Направляюсь в ванную и на полную мощность включаю душ. Когда вокруг меня поднимается пар, я срываю с себя одежду, давясь слезами. Захожу в душ, сползаю на пол и кладу голову на колени. И когда вода обрушивается на меня, я позволяю слезам вылиться наружу.

Джейден

Однажды я посетил детскую больничную палату, специализировавшуюся на лечении самых редких и запутанных болезней. Там была молодая девушка — крошечное, перебинтованное, прекрасное создание — которая не могла испытывать боль. Что-то связанное с тем, как ее нервы взаимодействуют с мозгом.

На первый взгляд можно было бы подумать, что жизнь без боли была бы благословением — у нее никогда не болели бы зубы, живот, ее родителям никогда не пришлось бы вытирать слезы после того, как она упадет.

Но на самом деле боль — это дар. Предупреждение о том, что что-то не так и необходимо принять меры для исправления ситуации. В противном случае, без боли, незначительная травма может привести к смертельным последствиям.

Чувство вины действует точно так же. Это сигнал от совести, что что-то чудовищно не так. Мое съедает меня — одним медленным, резким укусом за раз — в те минуты, когда я остаюсь в пустом офисе.

Оно цепляется за внутренности моего живота, когда я возвращаюсь в свою комнату. Оно собирается у меня в горле, когда я наливаю себе виски, что делает способность его проглотить почти невозможной.

Я не могу отделаться от него, не могу перестать видеть… выражение лица Оливии, когда я смотрел на нее в последний раз. Уничтоженную. Раздавленную.

Она не должна чувствовать себя так.

Я — пострадавшая сторона. Я тот, кому солгали. Предали.

Тогда почему я чувствую себя таким чертовски виноватым?

Вина вонзается в меня, как зазубренный край сломанного ребра.

Стакан звенит, когда я ставлю его на стол, затем иду к книжному шкафу и по коридору, ведущему в комнату Оливии.

Но когда я нажимаю на книжный шкаф, он не поддается — не сдвигается ни на сантиметр. Я совсем забыл про задвижку. Мама сама ее установила. Это был единственный раз, когда я видел ее с отверткой в руке — и единственный раз, когда слышал, как она называла моего отца гребаным придурком.

Они уладили все, о чем спорили, но задвижка осталась.

И, по-видимому, теперь ею снова воспользовались.

Я поправляю волосы и выхожу из комнаты в коридор, направляясь к двери Оливии. Стучу по ней изо всех сил. Но ответа нет.

Проходя мимо, молодая горничная кивает мне, и я отвечаю ей тем же.

Я дергаю ручку, но дверь тоже заперта, и я снова стучу, изо всех сил стараясь подавить нарастающее с каждой секундой раздражение.

— Оливия? Я хотел бы поговорить с тобой.

Я жду, но ответа нет.

— Оливия. — Я снова стучу. — Все вышло… из-под контроля, и я хочу поговорить с тобой об этом. Не могла бы ты открыть дверь?

Когда мимо проходит охранник, я чувствую себя полным идиотом. И именно так я и должен выглядеть. Стучать и умолять за дверью в моем собственном чертовом доме. В этот раз я стучу по двери кулаком.

— Оливия!

Через тридцать секунд, когда ответа все еще нет, моя вина превращается в дым.

— Ладно, — я смотрю на закрытую дверь. — Будь по твоему.

Я спускаюсь по лестнице и замечаю в фойе Фергюса.

— Пусть подгонят машину.

— Куда вы едете?

— Подальше.

— Когда вернетесь?

— Поздно.

Его взгляд скользит по мне.

— Похоже на чертовски глупый поступок.

— Оказывается, я поступал чертовски глупо в течение последних пяти месяцев. — Я выхожу за дверь. — Зачем останавливаться сейчас?

Оливия

После душа я надеваю свою одежду — свою настоящую одежду: серые спортивные штаны и белую футболку с V-образным вырезом.

Я не сушу волосы, а скручиваю их в мокрый пучок на макушке. Мои глаза покраснели и опухли, и, вероятно, выглядят еще хуже.

Я вытаскиваю свои чемоданы из шкафа и начинаю собирать вещи, не забыв оставить все до единой вещи, которые принесла мне стилист Сабина. Они уже думают, что я охотница за деньгами; будь я проклята, если вложу в их руки еще больше оружия.

Когда я заканчиваю, то собираюсь спуститься в офис секретаря бюро путешествий, чтобы взять машину до аэропорта и билет домой. Но у моих ног есть другие идеи.

Они ведут меня через книжный шкаф в комнату Джейдена. Там тихо, видимо, никого нет. Я вижу на столе стакан виски. Касаюсь его кончиками пальцев — потому что его касался он. Потом подхожу к его кровати — большой, красивой кровати. Утыкаюсь лицом в подушку Джейдена, глубоко вдыхая его запах — этот удивительный мужской запах, принадлежащий ему — намек на океан и специи. Он заставляет мою кожу покалывать. Заставляет глаза гореть.

Мне показалось, я выплакала все, но, видимо, нет.

С дрожащим вздохом я кладу подушку обратно.

— Его здесь нет, мисс, — говорит Фергюс с порога. — Он недавно ушел.

— Он не сказал, куда направляется?

— Нет.

Я подхожу к хрупкому, милому человеку.

— Вы были добры ко мне все время, пока я была здесь. Спасибо вам за это.

Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, его рука опускается на мою руку.

— Он хороший парень — иногда он может вести себя опрометчиво, но у него есть свои причины. Пусть он придет в себя. Он любит тебя, девочка — это ясно как Божий день. Не спеши сейчас уходить. Дай ему еще немного времени.

Слова королевы эхом отдаются в моей голове.

— Время ничего не изменит, Фергюс. — Я наклоняюсь и целую его морщинистую щеку. — Прощайте.

Джейн Стилтонхаус, секретарь бюро путешествий, сидит за своим столом, когда я возникаю в ее дверном проеме.

— Теперь я готова отправиться домой.

Сначала она удивляется — а потом приходит в восторг.

— Чудесно. — Джейн встает со стула и достает из ящика стола папку. — У меня уже готов ваш билет первым классом до Нью-Йорка — разумеется, благодаря дворцу. Я пошлю двух девушек в Гатри Хаус, чтобы они собрали вам вещи.

— Вам не обязательно этого делать. Я уже их собрала.

Ее улыбка напоминает мне ядовитые фрукты — опасно сладкие.

— Все, что Дворец предоставил вам взаймы — платья, драгоценности и так далее, и тому подобное, — остается во Дворце.

— Единственное, что я собиралась взять, — это ожерелье, которое подарил мне Джейден.

Она всплеснула руками.

— В частности, и это ожерелье.

Эти слова ударили меня, как турникет в метро, вонзившийся в живот.

— Но Джейден сам спроектировал для меня его дизайн.

— Принц Джейден заказал ожерелье, а он член королевской семьи, поэтому оно является собственностью Короны. Оно остается.

— Он мне его подарил.

Одна из ее заостренных, нарисованных бровей противно приподнимается.

— И скоро он может подарить его кому-нибудь другому. Оно остается. У нас будут с этим проблемы, мисс Ричардс?

Хотела бы я показать ей, как мы решаем такие проблемы, вроде нее, там, откуда я родом. Но я этого не делаю — потому что, в самом деле, какая разница?

— Нет, мисс Стилтонхаус. Никаких проблем не будет.

И ее рот принимает изумительное выражение, как у акулы Брюса из мультфильма «В поисках Немо».

— Отлично. Ваш билет будет у водителя, обязательно возьмите с собой паспорт. Приезжайте еще, — ее осуждающий взгляд скользит по моей одежде, — если у вас когда-нибудь будут средства.

И мне не удается покинуть это место достаточно быстро.