Osamu Dazai
Пожалуйста, не пропускайте главы, в каждой глава есть дополнение к истории ,которое полностью раскрывает смысл и задумку!!!
Дазай даже не сопротивлялся, когда его несли, даже тогда, когда с него стали снимать пальто, и прочую уличную одежду. Не то, чтобы он смирился, он скорее просто не понимал, что происходит: в Агентстве, на диване, было очень удобно; как только Куникида бы закончил свою работу, и стал бы трясти Дазая изо всех сил, мол, где он пропадает целыми днями, ему просто следовало бы натянуть самую беспечную улыбку, и наплести ему бредни про внезапно понравившиеся речки, или про прочую суицидальную брехню - это было бы просто, правда, перед глазами было бы мутно, но невелика беда. Хочешь-не хочешь, но так или иначе его бы всё же заставили поработать, пускай через щемящую мозги головную боль, но это, на самом деле, тоже небольшая проблема; Однако после того, как его водрузили на плечо, и зачем-то понесли куда-то, полностью сорвав его, пускай и нерадужные, планы, неся вниз головой, его стало ужасно укачивать. Теперь перед глазами было не просто мутно, а стояла сплошная белая пелена. Дазаю даже начало казаться, что у него снова отключилось сознание. Но ощущения подсказывали ему, что это не так. Всю эту мучительную, тягостную, томительную дорогу, Осаму чувствовал, как его бережно придерживает чья-то тёплая рука, не давая ему упасть. Думать о том, кому она принадлежит, Осаму не хотелось, чтобы не развеять приятную иллюзию.
Внезапно качка прекратилась. Кое-как по ощущениям он понял, что они находились у него в квартире. Однако он был настолько сосредоточен на том, чтобы не отключилось его сознание, чтобы эта белая пелена, что стояла у него перед глазами, не поглотила его с головой, и не оставила в уязвимом без сознании перед врагом, что просто не замечал, что с ним делается, пока его не усадили на матрас.
Все эти бесполезные диалоги... Дазай просто отвечал на автомате, первое, что взбредет ему в голову. У него было только одно на уме: «что в голове у Достоевского?» - и этот вопрос так и оставался безответным. Осаму не понимал, почему Федор с ним так игрался. Может быть, он насмехался над его состоянием? Может, он просто решил надавить на психику Дазая, тем, что показал, насколько он жалок, или тем, что у него нет никакой поддержки, чтобы Осаму, в полном отчаянии, не сопротивляясь, выдал
ему какую-то тайную информацию? - раздражает как-то это всё.
Когда Дазай потребовал своего врага извинений, он не думал, что тот действительно станет извиняться, уж больно не в его это характере. Хотя, что в его характере, что не в его. Враг он, или нет. Теперь Дазай сомневался во всём. В его характере - это принести ему проблем ему на работе, нести в низ головой, чтобы состояние ухудшалось. Не в его характере - осведомляться о самочувствии, аккуратно придерживать на плече,
извиняться...
Достоевский так и не понял, за что конкретно надо просить прощения. Или притворился, что не понял. Когда Дазай пожаловался на жизнь, Фёдор сказал, что благодаря той информации, что сейчас он так неосторожно выболтал, он может спокойно им манипулировать, давя на его слабости. (Быть может, он хотел указать Дазаю на то, как легко он ослабил бдительность. Но Дазай ее не ослаблял. Не ослаблял с самого первого появления Фёдора.) Но это все глупости. Сущие пустяки. То, что сказал Дазай и без того было очевидно. Да и если бы Фёдор действительно планировал использовать эту информацию против него, то он бы сделал это молча. Тихо, как смерть,применяя её в самых чудовищных и гнусных целях. Разрушая все, до чего могли бы дотянуться его дьявольские руки. Всё, до чего мог бы додуматься его ядовитый мозг. Так что об этом можно не переживать. Наверно. Так-то Дазай понятия не имел, чего
ожидать.
Тревожащие мысли немного утихли, когда Фёдор предложил ему лекарства. Дазай сразу взял в руки, переводя взгляд на Фёдора, пытаясь что-то проанализировать для себя. Тот, как будто почувствовав на себе сканирующий взгляд, поспешил ретироваться на кухню, под предлогом того, что надо поставить чай на разогрев.
Когда его фигура скрылась за дверьми на кухни, Дазай стал быстро распаковывать медикаменты, принесенные Фёдором. Он осмотрел коробочки, в которые были упакованы препараты, высыпал себе на ладонь по два экземпляра из каждой, но ни замены, ни подвоха не обнаружилось, к счастью или к сожалению. Поняв, что все таблетки, что у него сейчас на ладони, настоящие, он погрузился в неглубокую задумчивость. На ум невольно приходила цитата: "Любое лекарство может стать ядом, вопрос только в дозировке". Будет забавно, если Достоевский вернется, и увидит обмякшее тело своего врага на полу. Дазаю бы хотелось посмотреть на его лицо в этот момент. А если же Фёдор предвидел то, что Осаму собирается совершить, специально оставив большую порцию лекарств с ним наедине, то тут уж ничего не попишешь. Было это спланировано или нет, Дазаю было всё равно. И так - и так он окажется в выгодном для себя положении, оказавшись на непротоптанной дорожке на пути к подруге-смерти, которая всегда избегала его. Осаму был уверен, что сегодня всё будет взаимно. Что сегодня, смерть, во что бы то ни стало, примет его утомленую, бессильную, измученную личность, пускай даже с неполноценной человечностью. Может ли он считать себя человеком? И может ли он надеяться на благословение смерти? Нет. Ни за что в жизни он не будет думать, что достоин этого, и что он может так просто уйти от всего. Его изувеченное сердце, однажды навсегда потерявшее надежду, стремится освободиться, вырваться из этого погруженного во мраке мира, так и не найдя в нём смысла. Желание избавиться от изнурительной обязанности под названием "существовать" давит на него с каждым днём все неистовее..
Рука становилось ближе, мысли же наоборот, с каждой миллисекундой только отдалялись, растягивая мгновение в несколько секунд на целую вечность.
Он был так поглощён процессом, что даже не заметил быстрого приближения к нему второго человека в его квартире. Да он бы и не остановился, даже если бы заметил. Ему и не за чем. Он просто действовал по плану своего врага. Значит, тот ему не помешает. Значит, ничего уже его не остановит.
Как же он ошибался.
Его привела в чувство небольшая боль на ладони, по которой ударили, после чего все лекарства, находящиеся на ней, рухнули на пол. Затем он почувствовал, как его лицо взяли в обе руки, заставляя его раз сфокусированный взгляд сосредоточиться на серьезных глазах цвета пурпурного сапфира напротив. Дазаю даже показалось, что в них, где-то в глубине, колыхалось нечто похожее на тревогу.
- Почему ты...
Дазай не успел договорить. Он понял, что за эмоция незаметно мелькала у Достоевского во взгляде. До него стало медленно доходить осознание того, что он бесконечно отрицал. Ошибки быть не могло.
В глубине этого взгляда было беспокойство, так тщательно скрываемое до сих пор.