11 часть.
— Сидит золушка — прошипел Бомгю, с ненавистью глядя на Феликса.
Тот медленно повернул голову. Его взгляд был настолько ледяным и полным такой немой ярости, что Бомгю невольно отодвинулся.
—Поверь, — тихо, но отчетливо произнес Феликс, — если ты сию секунду не закроешь свой рот, я лично помогу тебе его закрыть. Навсегда.
Бомгю резко сглотнул и, бормоча что-то под нос, отвернулся к стене.
— Что случилось? — встревоженно спросил Чонин, садясь на свою кровать.
— Хёнджин, — одно это имя прозвучало как приговор.
— Снова Хёнджин? — вздохнул Джисон, проводя рукой по лицу.
Феликс не удостоил их ответом. Он молча подошел к своему шкафу и начал быстро складывать в старый потертый рюкзак самые необходимые вещи.
— Ты куда? — почти хором воскликнули Чонин и Джисон.
— В свое укромное место, — бросил Феликс через плечо, не останавливаясь.
— Ой, снова в то самое? — уточнил Чонин, и в его голосе прозвучало понимание.
Феликс проигнорировал и этот вопрос. Закрыв рюкзак, он накинул куртку и, не прощаясь, вышел из комнаты.
Джисон с недоумением посмотрел на Чонина.
—О каком месте он говорил?
— Это такое место... куда он уходит, когда ему по-настоящему плохо, — тихо объяснил Чонин. — И только я один знаю, где оно.
~~~~~~
Хёнджин метался по своей комнате, как раненый зверь. Его бывшая, Йеджи, сидела на кровати, пытаясь надеть туфли.
— Убирайся! — крича сказал Хёнджин, даже не глядя на нее.
— Но, Хёнджин...
—Убирайся! Я ничего не хочу слышать!
Йеджи встала, ее глаза сверкали обидой и злостью.
—Я думала, ты соскучился по своей бывшей. Клянусь, ты еще пожалеешь об этом! — выкрикнула она и, высоко подняв голову, вышла, хлопнув дверью.
Хёнджин наскоро натянул куртку и ринулся в комнату Феликса. Он яростно постучал, и через мгновение дверь открыл сонный и недовольный Чонин.
— Хозяин, уже глубокая ночь. Не пора ли спать?
— Где Феликс? — голос Хёнджина был хриплым от ярости и чего-то похожего на панику.
— Хозяин, я не знаю, — попытался соврать Чонин.
— Он спит? Позови его!
— Его нет. Он ушел.
— КУДА? — Хёнджин в ярости схватил Чонина за воротник пижамы и прижал к стене.
— В монастырь! Из-за вас! — выдохнул Чонин, борясь страхом.
Хёнджин отступил на шаг, его руки безвольно опустились.
—В монастырь... — Хёнджин прошептал это слово, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.
Чонин, поправляя воротник, добавил уже спокойнее:
—Я советую вам искать в маленьком домике рядом с монастырем. Когда ему по-настоящему плохо, он всегда уходит именно туда.
Не говоря больше ни слова, Чонин развернулся и ушел в комнату, оставив Хёнджина одного в темном коридоре. На губах Хёнджина появилась решительная, и одержимая улыбка. Он развернулся и пустился бежать. Он знал, куда ему теперь нужно.
~~~~~~
Заброшенный монастырь был убежище для Феликса. Стены, хранящие шепот молитв и его детские секреты, надежно укрывали от жестокого мира. Феликс зажег несколько свечей, и дрожащий свет озарил небольшое помещение — бывшую монастырскую комнату, которую он когда-то обжил. В воздухе витали запахи воска, старого дерева и сухих роз.
Он сел на белый матрас, брошенный посреди комнаты и щедро усыпанный засохшими лепестками. В этом хаосе забвения и запустения этот уголок был его святилищем. Феликс закрыл глаза, пытаясь заглушить боль, что жгла его изнутри. Образ Хёнджина, его насмешки, его поцелуи, его предательства — все это кружилось в голове, причиняя почти физическую боль.
Вдруг чье-то теплое прикосновение нарушило его уединение. Чья-то рука легла поверх его руки. Феликс медленно поднял взгляд, и сердце его замерло.
— Феликс... — его имя, произнесенное тем низким, бархатным голосом, прозвучало как молитва и как нож в сердце одновременно.
Феликс смотрел на Хёнджина, в его красивые, сейчас такие искренние глаза, а потом с болью отвернулся, сжимая кулаки.
—Что ты тут забыл? Разве тебя не ждет твоя новая потоскушка?
— Феликс, я не знал, что она будет там! — в голосе Хёнджина слышалась отчаянная мольба.
— Да что ты? — Феликс горько рассмеялся. — Ты знал. Ты — врун, мачо! Полный идиот! Что тебе от меня нужно? Что?!
— Дай мне шанс, прошу, Феликс, — Хёнджин сделал шаг вперед, его фигура отбрасывала на стену огромную тень. — Я люблю тебя.
— Это не любовь! — крикнул Феликс, вскакивая на ноги. — Ты говоришь, что любишь меня, а сам целуешься с кем попало! Ты целуешь меня, а потом идешь спать с другой! Мне это не надо! Ты у меня вот тут! — он с силой ткнул себя пальцем в грудь, где сердце разрывалось на части.
Хёнджин закрыл глаза, словно принимая удар, и тяжело опустился на край матраса.
— Я люблю тебя, Феликс, — повторил Хёнджин, глядя на него сквозь полумрак.
— Я слышу это слишком часто. Я не верю тебе.
Тогда Хёнджин поднялся. Медленно, не сводя с Феликса темного, горящего взгляда, он приблизился. Он не хватал его, не требовал. Он просто поднял руку и нежно, почти с благоговением, провел тыльной стороной пальцев по его скуле. Это прикосновение было таким нежным, таким полным раскаяния и обещания, что Феликс невольно замер. Его собственное тело, предавшее его, затрепетало в ответ.
Их взгляды были сцеплены. Дыхание Феликса участилось. Он видел в этих глазах не насмешку и не злость, а ту самую мучительную, всепоглощающую страсть, которую он и сам чувствовал, но так боялся признать.
Хёнджин медленно наклонился, давая Феликсу время оттолкнуть его. Но тот не сделал ни движения. Их губы встретились не в яростном столкновении, как прежде, а в медленном, исследующем, невероятно нежном прикосновении. Это был поцелуй-вопрос и поцелуй-ответ одновременно. Губы Хёнджина были мягкими и настойчивыми, они словно просили прощения и давали обещание на каждом вздохе.
Феликс сдался. Его руки сами потянулись к шее Хёнджина, пальцы вплелись в его коротко остриженные волосы. Он ответил на поцелуй, открываясь ему, позволяя тому, кого только что ненавидел, снова завладеть всем его существом. Вкус его был знакомым и пьянящим — смесь мяты, дорогого виски и чего-то неуловимого, что было сутью самого Хёнджина.
Поцелуй углублялся, становясь более страстным, более жадным. Хёнджин притянул Феликса к себе, и их тела слились воедино в полумраке старой комнаты, под трепетный свет свечей и тихий шелест засохших роз.
Их поцелуй был уже не вопросом, а властным утверждением. Хёнджин, словно одержимый, не мог насытиться прикосновением к Феликсу. Его губы, горячие и настойчивые, сползли с губ на шею, выискивая то чувствительное место, от которого Феликс потерял бы голову. Ощущая, как под кожей бьется жилка, Хёнджин прижался губами плотнее, а затем принялся с наслаждением оставлять на нежной коже багровые отметины — печать своего желания, своеобразную метку, которую он так отчаянно хотел поставить с самого первого дня.
Каждый новый засос заставлял Феликса тихо постанывать, его тело постепенно лишалось напряжения, превращаясь в податливую глину в руках Хёнджина. Тот делал всё с болезненной аккуратностью, боясь одним резким движением разрушить хрупкое волшебство этого момента, спугнуть своего мальчика, который наконец перестал сопротивляться. Хёнджин сходил с ума — от его запаха, смешавшегося с ароматом пыли и роз, от тихих стонов, от того, как его ресницы трепетали на щеках. Весь этот хаос, вся эта дурь, что творилась у него в душе с момента появления Феликса, находила выход лишь в одном — в жгучем желании обладать им здесь и сейчас, слиться с ним воедино.
Не прерывая поцелуев, Хёнджин медленно начал раздевать Феликса. Сначала он стянул с него куртку, позволив ей соскользнуть на пол. Потом его пальцы нашли край футболки. Хёнджин на мгновение оторвался от его губ, чтобы встретиться с ним взглядом, ища в его глазах разрешение. Увидев в них не страх, а томное, полное доверия ожидание, он медленно, с наслаждением обнажая каждый сантиметр кожи, стянул футболку через голову и отбросил ее в сторону.
— Я хочу тебя, Феликс, — голос Хёнджина был низким, хриплым от сдерживаемой страсти, звучавшей в каждой ноте. — Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю, — прошептал Феликс, и эти тихие, выстраданные слова прозвучали для Хёнджина слаще любой музыки.
Хёнджин медленно опустил Феликса на белый матрас, усыпанный лепестками, и навис над ним, загораживая своим телом трепещущий свет свечей. Взгляд Хёнджина тяжелый и полный обожания, скользил по обнаженному торсу, задерживаясь на каждом изгибе. Затем его рука, твердая и уверенная, медленно опустилась вниз, ладонь легла на выпуклость в узких джинсах Феликса, сжимая ее с такой силой, в которой смешались и нежность, и давно копившаяся жажда.
Одновременно Хёнджин вновь приник губами к его шее, выискивая уже знакомые чувствительные места. Сочетание настойчивой ладони, сжимающей его через ткань, и горячих, влажных поцелуев заставило Феликса резко, шумно выдохнуть. Его голова запрокинулась на розовые лепестки, а из груди вырвался глубокий, сдавленный стон, в котором было все — и боль, и наслаждение, и полная капитуляция. Глаза его закатились под веками, тело выгнулось навстречу прикосновениям, полностью отдаваясь на волю того, кто так долго был и его мукой, и его единственным спасением.
Губы Хёнджина начали медленное, неспешное путешествие вниз. Каждый поцелуй был клятвой. Он скользнул губами по напряженному мускулу плеча, ощутил вкус соли на своей коже. Его путь лежал через грудную клетку, где сердце Феликса отчаянно билось, как птица в клетке. Хёнджин задержался у одного из сосков, окружив его влажным жаром своего рта, и ласково коснулся кончиком языка, прежде чем легонько зажать его зубами.
Феликс резко вскрикнул, его бедра непроизвольно дернулись, и он прогнулся. Звук его голоса, полный неконтролируемого наслаждения, ударил Хёнджина по нервам.
— Хёнджин... — его имя, сорвавшееся с губ Феликса, было похоже на стон и на мольбу одновременно.
--
1458 слов