пойду ли
— Куда? — спросила она, когда он потянул её за руку.
— Погуляем. Немного. Как раньше, — он посмотрел на неё с этой своей лёгкой ухмылкой, знакомой до боли.
— Сейчас же ночь, дождь... — пробормотала она, но не вырвалась.
— Раньше нас это не останавливало.
Он был прав.
Раньше они могли гулять часами. В любое время суток. Иногда до рассвета. Молчать, болтать, целоваться на лавке в парке или просто сидеть на бетонном парапете, куря и делясь мыслями, как конфетами.
И будто поддалась воспоминанию — она шагнула за ним. Рядом.
Они шли медленно.
Он держал её ладонь в своей. Той самой — привычной, вечно холодной, но теперь тёплой от неё.
Мимо кафе. Мимо остановки, где когда-то стояли вместе, мокли под моросящим небом. Мимо витрины, в отражении которой однажды поцеловались — из озорства.
Город будто выныривал из сна и снова втягивал их в себя.
На одной из улиц он вдруг остановился.
— Помнишь?
Она пригляделась. Старый газетный киоск, который давно уже закрылся.
Рядом — скамейка. Полусломанная.
— Тут ты тогда сказала, что я идиот. А потом сама поцеловала, — напомнил он и усмехнулся.
Она чуть покраснела.
— Ты заслужил. И то, и другое.
Он подошёл ближе.
— А здесь, — он повёл её к небольшой детской площадке, выцветшей и пустой, — ты тогда сказала, что боишься меня. Что я тебя как будто... пожираю изнутри.
— А ты сказал, что не умеешь по-другому, — тихо ответила она.
— И до сих пор не умею, Агата, — он посмотрел на неё в упор. — Но я хочу научиться.
Молчание зависло между ними. Густое, как ночь. Тёплое. И страшное.
— Ты делаешь мне больно, Серёжа. Каждый раз, когда возвращаешься.
Каждый раз, когда исчезаешь.
Ты же знаешь это, — её голос дрогнул, но не сломался.
Он шагнул ближе, почти вплотную.
— Знаю.
И всё равно тянусь к тебе.
Потому что без тебя я не чувствую ни одного дня.
Ни одного утра.
Ни даже ебаной сигареты.
Он прижался лбом к её лбу.
— Ты — как кость, застрявшая у меня в горле.
Как песня, которую не могу забыть.
Ты моя слабость. Моя беда. И моё спасение.
Она закрыла глаза.
— Это не честно...
— Я никогда не был честным, Агата. Особенно с тобой.
Он обнял её. Сильно. Плотно.
Как будто хотел затолкать всю эту её боль в себя, вытянуть, стереть.
— Я хочу быть с тобой. Пусть неправильно. Пусть поздно.
Хочу.
Она не ответила.
Но и не оттолкнула.
Она просто стояла, дышала рядом с ним, позволяла держать себя.
Потому что внутри всё было как выжженное поле — и он был единственным, кто ещё мог что-то вырастить на этой пепельной земле.
Они пошли дальше.
Молча.
Под сырым небом, под каплями с деревьев, по старым маршрутам, по чужим уже улицам.
И в какой-то момент — просто свернули в подъезд, такой же старый, облупленный. Где-то на пятом этаже — его квартира. Её рука в его ладони — по-прежнему крепко.
Он открыл дверь.
Пропустил её вперёд.
Закрыл.
И не включал свет.
Они стояли в темноте.
Только уличный фонарь пробивался сквозь щель в занавеске.
Он подошёл к ней.
Коснулся щеки.
Ткнулся губами в висок.
— Ты правда тут, — прошептал он. — А я думал, не пройдёшь за мной.
— Я и сама не верю, — тихо ответила она.
И тогда он снова поцеловал её.
Не торопливо. Не жадно.
А будто молился.
И в этом поцелуе были все их несказанные разговоры, все страхи, тоска, одиночество, обиды и прощения.
Он целовал её — долго, без попытки ускорить или взять.
Поцеловал так, будто за это время она могла исчезнуть, а теперь — вот она, рядом, живая, тёплая.
Он будто вдыхал её губами.
И под конец, не разрывая прикосновения, просто склонился и подхватил её на руки. Легко, как будто она весила не больше клубка воздуха.
Так, как делал это раньше.
Так, как она уже не думала, что когда-нибудь снова почувствует.
Она обвила его шею. Молча.
Лицо её уткнулось в его кожу, и в нос ударил этот родной запах — немного табака, немного мужского тепла, чуть-чуть его шампуня.
У Серёжи был свой запах. Как у дома. Как у дождя. Как у желания, к которому ты привыкаешь годами.
Он внёс её в спальню.
Ту самую.
Здесь никто из них не был уже давно.
Она — почти три года. Он — чуть меньше. Год. Два.
Когда он открыл дверь плечом, лампочка под потолком мигнула, будто сама узнала их.
Но он не включил свет — оставил, как есть: полумрак, тени от фонарей, отсветы города на потолке.
Она сползла с него, коснувшись ногами пола.
И замерла.
Потому что всё было — почти как раньше.
— Ничего не менялось, — прошептала она.
Он кивнул.
— Я не мог. Не хотел.
Как будто... боялся, что если что-то трону — сотру и тебя тоже.
Она села на край кровати. Медленно. С осторожностью, как будто могла расплескать это хрупкое возвращение.
— Здесь ты тогда мне признался, помнишь?
Он улыбнулся.
Сел рядом.
Рядом с тем самым местом, где когда-то сказал «я люблю тебя» неуверенно, будто впервые в жизни учился говорить.
— Помню, — ответил он. — Я тогда боялся, что ты убежишь.
— Я тогда тоже боялась. Но осталась.
Она повернулась к нему.
И снова поцеловала.
Сначала коротко. Потом — чуть дольше. Потом — как в первый раз.
И вдруг это было как ток.
Как будто мир снова отмотал плёнку назад, и они — двое подростков, которым нельзя, но очень хочется.
Которым страшно, что кто-то сейчас влетит в комнату, включит свет, наругает, выгонит.
А им всё равно.
Потому что поцелуй — важнее.
Она пересела к нему на колени, осторожно, будто вкрадчиво, будто спрашивая у него позволения.
Он притянул её ближе.
Руки прошлись по её спине, как будто пытались запомнить каждую линию.
Она провела пальцами по его волосам, по шее, и он вздрогнул от этого мягкого, нежного прикосновения.
— Я скучала по тебе, — выдохнула она.
— Я умирал без тебя, — сказал он тихо, уткнувшись в её ключицу.
Они целовались — без спешки.
Словно губами шептали всё, что не сказали за эти годы.
Иногда просто сидели, обнявшись, молча.
Иногда — шептали что-то почти на ухо. Несвязное, урывками.
Иногда — смеялись тихо, будто и правда кто-то мог услышать.
Всё это было похоже на детскую тайну.
На что-то запретное, нежное, хрупкое.
На любовь, которая когда-то сбежала через форточку, но вернулась — тёплая, трепетная, испуганная.
Он снял с неё пальто.
Она — его рубашку.
И они остались рядом.
Обнявшись.
Иногда он гладил её по спине.
Иногда — она тянулась к его щеке, проводила пальцами по бороде, по подбородку.
Он целовал её в плечо. В висок. В кончик носа.
А потом — просто дышал ей в шею.
Они лежали, уткнувшись друг в друга, будто в подушки.
Лежали, как будто никуда не спешили.
Как будто ночь была создана только для них.
— Я так боялся, что ты не пойдегь со мной сегодня, — пробормотал он уже ближе к двум часам.
— Я сама не знала, пойду ли, — призналась она.
Он поцеловал её в лоб.
И просто замолчал.
Они уснули так.
Обнявшись.
С её щекой на его груди.
С его ладонью на её талии.
За окном крался утренний свет.
Город дышал ровно.
А у них был свой маленький мир.
Старый. Сломанный. Неправильный.
Но всё ещё живой.