Never Fallen

В следующий понедельник после их поездки в Сумерки, Кевин снова начинает ночные тренировки и нетерпеливо постукивает ногой по полу, как мудак, пока Эндрю докуривает сигарету, сидя на столе у окна. Холод заползает в комнату и стелется по полу одеялом до тех пор, пока парень не закроет окно.
Они не берут Нила с собой до момента, пока Эбби не даёт ему своё позволение вернуться на поле во второй половине дня. Все радуются этому, приветствуя парня хлопками клюшек. Эндрю не смотрит на Нила, предпочитая ему яркую точку на стене.
Эндрю не разговаривал с Нилом с того вечера в Райских Сумерках. Он чувствует небольшую дыру в груди, приносящую беспокойство, как вновь открывшаяся рана. Тишина между ними сохраняется до вечера, когда он, Кевин и Нил добираются на ночную тренировку до поля.
Кевин переодевается, а Эндрю разваливается на диване с одной рукой над глазами, чтобы заблокировать свет, а с другой — под головой.
Раньше его развлекал бег туда-сюда по ступенькам поля, и он испытывал хоть какое-то развлечение, когда принимал таблетки. Но теперь всё вокруг него серое, скучное и неинтересное.
Справа от него появляется шорох, и парень может почувствовать, как материал дивана прогибается через секунду, а затем возникает ощущение, что за ним наблюдают. Этот взгляд бродит по нему, не причиняя дискомфорт, как пёрышко. Но Эндрю всё равно хочет протянуть руку и остановить это.
— Ты бы тоже мог с нами потренироваться как-нибудь, — говорит Нил. Эндрю не хочет отвечать на эту глупость. Он хочет сидеть и ждать, пока Нил скажет ещё что-нибудь.
Потому что Эндрю заметил за последние несколько месяцев, что у Нила, похоже, есть удивительный талант заставлять его говорить. Также у него есть талант удерживать его интерес и усыплять бдительность. И если бы это был кто-то другой, если бы не тёплое притяжение внизу его живота, чёрта с два он бы и пальцем пошевелил для диалога.
— Зачем ты вообще начал играть, если даже тренироваться не хочешь?
Поскольку в учреждение для несовершеннолетних Эндрю попал благодаря офицеру Хиггинсу, ему пришлось сосредоточиться на «реабилитации через дисциплину, физическую нагрузку и понимание своих прав и обязанностей». Это означало, что все заключённые там изучали командные виды спорта. И из предлагаемых занятий на выбор типа футбола или бейсбола ничто не имеет такого же уровня насилия, как Экси. Это и привлекло Эндрю, хоть он никогда и не скажет об этом Кевину. Он играл в Экси. Потому что быть запертым на поле, независимо от того, как долго длится игра, это не то же самое, что быть запертым на два или три года в камере. Потому что таким образом он может коллекционировать свои обещания, как другие люди коллекционирует открытки или почтовые марки.
Потому что таким образом Эндрю может сдержать своё слово перед людьми, хотя они никогда не делали для него ничего такого.
Хотя он и не говорит всего этого, но считает, что Нил достаточно умён, чтобы понять самому:
— Из двух зол…
И через несколько секунд Нил на самом деле собирает два плюс два. Он ничего не говорит об обещаниях, потому что не знает. Но опять же, даже если бы знал, Эндрю сомневается, что кто-то (кроме Би, потому что она умная и понимает его, слушает, когда он говорит, и собирает его историю по кусочкам, которые никто другой никогда не пытался найти) поймёт, что они для него значат.
— Ты выбрал Экси из-за агрессивного характера игры, — говорит Нил, и Эндрю сквозь закрытые рукой глаза видит тень чужого движения. — Но ты вратарь, у тебя не так много возможностей побаловать себя бессмысленным насилием. На самом деле у тебя их меньше всего.
— Смотритель поставил меня на ворота, — объясняет Эндрю и пожимает плечами. Он помнит, что надзирателя звали Патрик, и он сунул в руки Эндрю клюшку вратаря, наблюдая за тем, как ребёнок сначала не смог поднять её из-за веса. Патрик сказал, что, будучи на другой позиции в игре, Эндрю становится слишком опасным для окружающих на поле, поэтому мальчишка всё же поднял свою клюшку. Да, если кто-то другой прикасался к нему без разрешения, даже если только из-за игры, для несчастного это никогда не заканчивалось хорошо. — Это был единственный возможный вариант.
— Они не хотели выпускать тебя бегать, потому что боялись, что ты навредишь кому-нибудь? — спрашивает Нил, услышав то, что Эндрю не сказал. Из-за этого Эндрю снова чувствует солнце внизу живота и прямо рядом с сердцем, согревающее его изнутри. — Мне кажется, это даже к лучшему, когда ты на последней линии защиты. Даёшь нам время набегаться и измотать себя, а сам берёшь на себя все наши ошибки и косяки. Ты играешь так же, как и живёшь. Вот почему у тебя так хорошо получается.
Где-то в коридоре хлопает дверь, и она невероятно громкая в повисшей между ними тишине, которая окружила их, как пузырь. Такие же шумные шаги становятся ближе и ближе, отвлекая.
На самом деле это не совсем правда. Слова Нила звучат так, словно Эндрю чья-то последняя надежда, но Эндрю лишь способ решения проблем, лишь нож.
— Иду, — говорит Нил Кевину, когда тот всё же теряет терпение. Парень кивает и захлопывает за собой дверь, так же громко уходя. — Я тоже сначала не хотел быть нападающим, — признается Нил Эндрю, его голос очень тихий и словно робкий. — В детской лиге я был защитником. Рико знает об этом, потому что как-то раз я играл с ним и с Кевином…
И это — это привлекает внимание Эндрю, цепляет, как акула, держащая свою добычу массивными челюстями, исключая побег.
Он помнит (как и всегда, не забывая), как Нил сказал ему, что его отец вёл дела с Эдгаром Алланом и что это было причиной знакомства с Рико и Кевином. Нил был рад встретиться с ними, но он ничегошеньки не говорил о том, что играл с ними в детской лиге.
Нет. Нил сказал ему и всем остальным, что научился играть в Экси в Миллпорте незадолго до того, как привлёк внимание Кевина.
— Пока я был у Воронов, он заставлял меня стоять на защите.
Этого достаточно, чтобы Эндрю быстро опустил руку, закрывающую глаза, и задумался.
Ещё одна часть головоломки, которая вроде бы подходит, но не делает картину полной, потому что… что? Рико вспомнил, что Нил играл на защите аж в детской лиге, а потом заставил его стоять на той же позиции?
— Детская лига, значит, — говорит Эндрю, рассматривая тени от длинных ресниц Нила на его скулах, озвучивая свои мысли. — Помнится, ты говорил, что учился играть в Милпорте.
— Частичная правда, — говорит Нил, пожимая плечами. — Я умел играть в Экси, просто не знал, как играть в нападении. Не хотел быть нападающим, но у тренера Эрнандеса не было мест в защите. Короче, либо нападающим, либо никак, — продолжает он, и его голос немного трескается отчаянием. — А я так сильно хотел играть, что просто не смог уйти. Сейчас уже не представляю себя на другой позиции.
Эндрю думает об этом секунду, а затем смотрит на Нила. И смотреть на Нила — это как менять ночь на день, тьму на яркий свет, ослепляющий, болезненно обжигающий под рёбрами, но согревающий каждый дюйм тела. В такие моменты Эндрю чувствует себя живым так, как никогда раньше.
И это раздражает. Потому что Эндрю не просил этого. Не хотел чувство, прилипнувшее к нему, как кусок жвачки. Как помешательство.
Раздражает и действует на нервы. Не так, как это делает Кевин день за днём, что его зубы непроизвольно сжимаются и грозят растрескаться.
Нет. Вместо этого он позволяет словам Нила поселиться в его голове, разложить там вещички и удобно устроиться. И Нил продолжает болтать про дурацкое Экси, как будто это что-то важное, материальное, настолько нужное, что можно поставить под угрозу свою жизнь.
— Да ты скорее енот, чем лиса, — говорит он Нилу, и это странно подходящая ассоциация.
— Кто?
— Енот, — снова повторяет Эндрю и вытягивает руку перед собой, словно держит в пальцах мяч. — Экси — твоя маленькая прелесть в этом сером грустном мирке. Ты знаешь, что тебя преследуют, и понимаешь, что свора гончих уже практически дышит в спину. Но ты не оставишь Экси, даже чтобы спастись. Однажды ты сказал, что не понимаешь людей, которые так старательно пытаются умереть, но только взгляни на себя, — говорит он, хотя осознаёт, что это немного другое. Потому что Нил, кажется, не совсем осознаёт, насколько тонок лёд под его ногами. — Как я понимаю, это была очередная ложь.
— Я не пытаюсь умереть, это мой способ выжить, — говорит Нил с напором, как будто Эндрю должен понимать, что он несёт. Но Эндрю не понимает, ему плевать на Экси. — Во время игры я чувствую, словно могу что-то контролировать. Словно у меня достаточно сил, чтобы влиять на ситуацию вокруг. Там, на поле, я чувствую себя живее, чем где-либо ещё…
Нил — лжец, Нил — некто, вероятно, с кучей фальшивых личностей, чем Эндрю может себе представить. И если Нил играл в Экси, прежде чем стать беглецом, эти слова имеют смысл.
— Полю не важно, как меня зовут, откуда я или где буду завтра. Оно позволяет мне быть самим собой.
— Это всего лишь поле, — протестует Эндрю. Это пластиковая коробка с четырьмя дверями и таким же количеством замков. Оно сто ярдов в длину и шестьдесят в ширину, с полудюймовыми стенами из оргстекла для защиты зрителей от ударов в результате несчастного случая. Это место, а не человек с разумом. Слова Нила не имеют смысла, но что более важно: они безумно раздражают странным образом. — Оно не может «позволять» тебе делать что-либо.
— Ты понимаешь, о чём я.
Эндрю понимает, и это его бесит. Он не собирается это признавать. По крайней мере, перед кем-то одержимым Экси.
— Нет, не понимаю.
— Просто потому, что в твоей жизни нет ничего подобного, так ведь? — спрашивает Нил и сужает глаза, словно бросая вызов. — Ничто тебя так не трогает. Ничто не забирается тебе под кожу.
О. Есть кое-что, что продолжает лезть ему под кожу, продолжает копаться там, колоться, как шипы.
И немного иронично слышать это именно от Нила.
Нил, чьи локоны рыжих волос выглядят как пламя, когда он такой: со скрещёнными руками, нахмуренный и нависающий над Эндрю.
Эндрю знает, что нельзя играть с огнём. Знает, что не нужно ничего отвечать, но глаза Нила, кажется, светятся, когда он смотрит на Эндрю. И парень не может помочь себе. Его тянет. Кончики его пальцев нагреваются, а затем это делают уши, кожа, кажется, краснеет от жары. Он чувствует, что ходит по краю треснувшего льда и скоро упадёт. И он падает, когда Нил продолжает смотреть на него. Настойчиво и уверенно.
Он не может сказать правду. Потому что это не будет иметь значения и не закончится ничем хорошим для него сейчас или когда-либо. Поэтому Эндрю бормочет:
— Наконец до него дошло. Потребовался всего-то год.
— Чего ты боишься?
— Высоты, — кидает Эндрю правдой в Нила, хотя сейчас не его очередь в их маленькой игре в правду. И, конечно, это не та информация, в которую можно сразу поверить, и это не то, о чём спрашивает Нил. Но Эндрю не скажет ему добровольно, что тот, кто погрузил пальцы под его кожу — это он. Не скажет.
— Эндрю.
— Нил, — отвлекает Эндрю парня, потому что ему больше не интересен этот разговор. Потому что это место определённо не то, где Эндрю будет говорить о своих чувствах. — Тебе не понравится, если Кевин придёт за тобой во второй раз.
Нил послушно встаёт с дивана и, не сказав больше ни слова, уходит. Эндрю закрывает глаза, вслушиваясь в удаляющиеся шаги, и снова кладёт руку на лицо.
***
Их первая игра в новом году двенадцатого января против Техасского Университета, и, как сказал Ваймак, Остин находится за пределами тысячи миль, что позволяет им туда не ехать, а лететь.
Эндрю знает, что он единственный не рад этому. Он не хочет забираться в металлический гроб, который будет слишком высоко над землёй. И если бы Ваймак дал ему зелёный свет, он бы мог преодолеть весь путь до Техаса по земле.
Но нет, тренер не одобряет эту идею, и Эндрю приходится отвезти Кевина, Нила, Ники, Аарона и себя в пять на стадион, чтобы сесть в командный автобус, который, кажется, светится ещё ярче, несмотря на пасмурную погоду и дождь.
Первая подача запланирована на семь тридцать. Эндрю слышит это, когда Ваймак разговаривает с кем-то возле автобуса, поэтому они приземлятся на два часа раньше.
Тренер говорит, что не доверяет зимней погоде. А Эндрю поднимает голову, глядя на тёмные облака, обещающие грозу и турбулентность, из-за которой его сердце уже начинает сходить с ума.
В аэропорту полно людей с чемоданами, катающимися по яркому полу, полно незнакомых лиц, движущихся по течению, как вода, к местам назначения, на которые указывают большие плазменные телевизоры прибытия и отправления.
Они проходят регистрацию и досмотр вовремя и без проблем, прежде чем отправиться к терминалу для поиска своего выхода, который оказывается почти в самом конце аэропорта: с кучей туалетов и магазинчиков. Эндрю игнорирует Ваймака, который просит остальных не разбегаться, и пробирается к одному из больших окон. Отсутствие под повязками прохладной стали заставляет сердце пропустить удар один раз, но это ничто по сравнению с мандражом перед полётом.
— Когда ты упомянул, что боишься высоты, — слышит он голос Нила рядом, но у него нет сил оторвать взгляд от огромного самолёта снаружи: это напоминает ему жестяную банку с крыльями, стальной гроб, желающий утопить его в океане. — Ты ведь пошутил, верно? — Эндрю ничего не отвечает, его сердце слишком сильно бьётся о рёбра. — Эндрю, это не может быть правдой. Что тогда ты делал на крыше?
Эндрю наклоняет голову, думая о том, что он собирается сказать.
Быть на крыше, быть настолько далеко, что люди на земле, идущие мимо, выглядят муравьями, быть достаточно высоко, чтобы адреналин затопил его мозг… это заставляет его сердце биться достаточно сильно, чтобы Эндрю думал, что оно взорвётся. Это попытка почувствовать.
Это напоминание себе о том, что он не умер. Напоминание о том, что он всё ещё жив, даже когда всё вокруг скучное. Это то, что он начал делать давным-давно, когда запах роз вернул его к воспоминаниям о плохом доме, кошмаре, произошедшем в нём.
Эндрю не говорит этого, потому что не знает, как объяснить. Вместо этого поднимает руку к горлу и стучит пальцем в такт быстрому пульсу, прежде чем коротко ответить:
— Чувствовал.
— Пытаешься вспомнить чувство страха или то, каково это чувствовать вообще? — спрашивает Нил, а Эндрю не отвечает, потому что это ни то, ни другое. И пытаться это объяснить, словно ловить облако голыми руками. — Если тебе будет легче, ежегодно падает менее двадцати самолётов, и это не всегда из-за погоды. Иногда ошибаются пилоты. В любом случае, это быстрая смерть, я уверен.
Честно говоря, это не заставляет его чувствовать себя лучше.
Тело Эндрю становится неуютным, капля холодного пота течёт по его спине. Сердцебиение громко отдаёт в уши и к кончикам пальцев. Страх пускает когти под кожу, пронзаёт и скручивает запястья невидимыми кандалами.
Страх похож на нож, которым пырнули в живот.
Эндрю нужно отвлечься. Ведь сейчас его очередь в их игре?
Парень вспоминает абсолютно всё, что когда-либо говорил ему Нил, с тех пор, как они начали играть в правду. Он пробегает сердцем по каждой истине, полученной от Нила, и выбирает одну. Ту, что может сделать больно, которая может заставить чужое лицо побледнеть, ту, что может прорвать маску лжи. Ту, что заставит Нила выглядеть таким же уязвимым, как и он сейчас.
Это низко, но Эндрю хочет это сделать.
— Как его звали? — спрашивает он, а затем поворачивает голову. Потому что есть небольшой шанс, что отец Нила на самом деле назвал его в честь себя, что он дал Нилу своё имя, чтобы тот носил его, как собачий ошейник, который может идентифицировать его. Но есть ещё одна маленькая вероятность, что имя — всего лишь часть этого. И Эндрю слишком любопытно узнать. — Твой отец. Как его звали?
А потом снова происходит что-то любопытное, потому что Нил безумно интересный. Эндрю не может оторвать свой взгляд от него, когда парень делает небольшой шаг назад, словно слова Эндрю правда ранили его.
Его глаза широко раскрываются и сияют так ярко… Нил смотрит в сторону, на других Лисов, проверяя их на предмет подслушивания, а затем снова приближается к Эндрю.
— Натан, — говорит он и звучит совершенно разбитым. Совершенно больным, как и Эндрю при взгляде на металлического монстра, катящегося по взлётной полосе. Совершенно напугано. — Его зовут Натан.
— Ты не очень похож на Натана, — Эндрю смотрит на волосы, горящие, как ад, на глаза, похожие на замёрзшее озеро. Нил выглядит как лжец и беглец, как помешательство, как что-то слишком хорошее, чтобы быть правдой, как что-то вызывающее зуд внутри Эндрю. Но не как Натан.
— Это и не моё имя, — говорит Нил и сглатывает несколько раз. — Я Натаниэль.
И нет, он так же не похож на Натаниэля. Он похож на Нила, на ходящую ложь с выдуманным персонажем. На человека, который делает Эндрю живым. На что-то с достаточным количеством тепла, чтобы сжечь его, если он подойдёт близко.
Они присоединяются к остальным, не сказав больше ни слова, а Эндрю чувствует, как его сердце набирает скорость, а в воспоминаниях снова и снова мелькают горящие глаза Нила. И он использует это, как ножи, которых сейчас нет, чтобы немного успокоиться.
Эндрю не думает показывать другим свой страх, поэтому делает максимально скучающее лицо и идёт за остальными на посадку.
Безразличие, которое знакомо Эндрю, как дыхание. Безразличие, которое было с ним все эти годы, как и апатия, распространяется внутри него, как одеяло, когда он садится слева рядом с Кевином.
Он достаёт ручку, которую засунул в карман перед поездкой и которую берёт всегда с собой в самолёт, и начинает щелкать ею снова и снова, в то время как сотрудники борта рассказывают, как пользоваться кислородными масками.
Кажется, что время тянется медленнее. Страх внутри него успокаивается, пока он не чувствует, что земля под ногами грохочет, когда они катятся по взлётно-посадочной полосе.
А потом всё накатывает разом: страх становится больше и больше, как цунами, сносящее людей и здания. Его желудок падает в пятки, а затем возникает чувство асфиксии, когда самолёт отрывается от земли и Эндрю прижимает к спинке кресла.
Они поднимаются всё выше, делая расстояние между летающей жестянкой и безопасной знакомой землёй просто немыслимым.
Его мышцы напрягаются и покалывают, парню хочется двигаться, чтобы разогнать это чувство. Он хочет бегать и бегать, пока тело не опустеет. Забавно, как это похоже на ощущение от лекарств. Только, к сожалению, из самолёта он далеко не убежит.
Как только они набирают нужную высоту, хватка вокруг его горла ослабевает, и он снова может дышать и щёлкать ручкой. Его чувства обострены больше, чем обычно, из-за страха, расползающегося по венам, как яд. Он слышит звук воздуха, тихие разговоры в проходе и зевки.
Парень сжимает зубы, когда самолёт потряхивает несколько секунд, не дольше, чем один судорожный вдох, но этого достаточно, чтобы Эндрю вспомнил слова Нила про крушения самолётов. Всё ещё не помогает.
Поэтому он перебирает другие воспоминания, игнорируя то, где голос Нила говорит ему, что в год падает менее двадцати самолётов. А затем голос из воспоминаний смешивается с другим и переполняет его. Эндрю делает вдох.
«Полёт — это свобода, — сказала Би ему несколько дней назад. Эндрю видит перед глазами её кабинет так, словно не находится в консервной банке высоко над землёй, видит дымящуюся кружку с какао. Видит её улыбку и маленькие морщины. — Это помогает остальным людям оторваться от земли и забыть ненадолго о проблемах, заботах и боли».
А потом она сделала глоток чая, когда Эндрю просто уставился на неё, не желая отвечать. Видимо, некоторым людям полёт даёт то же самое, что поле даёт Нилу. Эндрю снова сжимает зубы.
Глупый, глупый, раздражающий Нил и его тупое поле.
Примечание к части
Ого, Эндрю что, ревнует Нила к полю для Экси?
Этот мальчик… ха.