Начало конца
Hello, welcome home...
×Billie Eilish – Lovely
– Мамочка!
Окраина леса. Последнее место, куда жившим неподалеку жителям маленького городка хотелось бы попасть. Еле слышный скрежет пролетающих мимо и так редко встречающихся здесь птиц содрогал своей неожиданностью. Ходили слухи, что застать подобное тут сродни несчастью. Отсутствие признаков жизни в данной местности все больше отпугивало, не подпуская к себе ближе ни на дюйм. Хотя, о чем тут можно говорить, ведь никто в здравом уме даже не осмелился бы на походы сюда. Густая пелена тумана, покрывающая добротный участок округи уже который день, явно не сулила ничего хорошего. Да и когда, собственно, здесь случалось что-то хорошее?
Единственная ближайшая больничка, находящаяся не менее чем в десяти милях от небольшого населенного пункта, была тому подтверждением.
Детский крик гулким эхом отражался от стен огромного, немного потрепанного годами здания, распространяясь по помещению вплоть до самых отдалённых его уголков. Облýпленные повсюду стены и крошащаяся грязно-белая краска – это лишь полбеды, ведь то, что творилось в приёмном отделении, вызывало один сплошной ужас.
Сказаны эти слова были без преувеличения и не сгоряча: не в порыве гнева после поздно оказанной медицинской помощи, не вследствии травмы, полученной по причине халатности медперсонала, ну и, конечно же, не из-за алчности конкурентов, так рьяно желавших привлечения чужой клиентуры и закрытия госпиталя. Все это на полном серьезе поведали местные горожане, в подробностях описывая все прелести данного заведения. Информация, так сказать, из первых уст, но добытая с большими усилиями.
Не все побывавшие там ранее возвращались обратно. Поникшие, сломленные морально, изнеможённые, без слёз на глазах им просто не хватало слов описать всё то, что увидели, услышали, пережили. Тогда, собирая по кусочкам воедино их рассказы, будто переживая каждую историю, как свою собственную, и представляя вырисовывающуюся картину во всех её красках, они до последнего оттягивали, не находя в себе мужества, не могли рискнуть, дабы не было поздно.
Неужели это «поздно» уже наступило?
Бесконечные переплёты паутины, охватившие собой уже не только почерневшие от частых пожаров потолки, заставляли даже самых заядлых арахнофилов забиваться в уголок от страха. Нескончаемый слой пыли, витавший огромными копнами в воздухе, проникал в лёгкие, вызывая непрекращающийся болезненный кашель, а плесень, покрывающая в отдельных местах сырые стены, дополняла картину не меньше, чем её «прекрасные» обитатели. Но что уж там. Этим теперь никого не удивишь.
– Мама, как долго мы сюда ещё будем ходить? Мне здесь не нравится.
– Немного, солнце, осталось совсем чуть-чуть, мы скоро пойдём домой.
Нахождение в захолустной лекарне – назвать медицинским центром её просто язык не поворачивался – угнетало и давило морально. Всё то светлое, что несла душа каждого посетившего это место, угасало тот час же, оставляя после себя лишь сплошную пустоту.
Готовые вот-вот развалиться на мелкие щепки тёмно-коричневые диванчики – от так называемой «настоящей» кожи на них остались лишь еле заметные лоскутки – с трудом выдерживали вес одного среднестатистического человека.
Пара-тройка расположенных в один ряд под стенкой кресел, при использовании которых стационар охватывал резкий, невыносимо скрипучий звук, потихоньку стали идти на утилизацию, оставляя после себя лишь дыры в полу от недавно отвинченных от него ржавых гвоздей.
Всего одна медсестра на более чем два десятка пациентов – всё, что могла предложить захудалая лечебница.
Постоянные крики пациентов от боли до, вовремя и после осмотров, а в дальнейшем и хирургических вмешательств, проводимых без анестезии – слишком уж роскошно для больнички, – становились всё невыносимее.
Страдания родственников, что были не в состоянии видеть обессиленные и измученные лица своих близких. Терзания себя от понимания собственной беспомощности в сложившейся ситуации. Пустота в глазах от услышанных трёх слов, после которых земля полностью уходила из-под ног...
«Нам очень жаль».
Разве этого недостаточно, чтобы описать весь тот кошмар, в котором пребывало данное место?
– А что говорит тот дядя? Ты уже выздоровела?
– Доктор сказал, что всё хорошо, не волнуйся.
Прошло всего две недели с последнего похода сюда. Каких-то несчастных четырнадцать дней. Ничтожный срок, за который толком и случиться ничего не могло, так почему? Они же придерживались всех необходимых инструкций, пили лекарства по расписанию, никогда ничего не пропускали. За что? Все предписания были выполнены вовремя, да и прогнозы врачей не были настолько плачевными. Так в чём проблема? Из-за чего они в очередной раз тут?!
– Мамочка!
Вновь столь ненавистная всем постройка. Опять этот гадкий, буквально въевшийся во всю одежду запах, что уже, казалось, просочился в каждую клеточку организма, вместе с кровью растекаясь по венам. Снова десятки забитых, усталых от многочасового пребывания здесь взглядов, следивших за каждым, пусть и незначительным движением. Они знают её. Уже не раз видели эту заплаканную малышку, что так до невозможности хотела скорейшего выздоровления своей матушки.
И ведь к этому всё шло. Она сама это видела. Видела, как её мама стала улыбаться чаще. Как начала много смеяться. Больше проводила времени с ней, гуляла, ходила в гости в соседские дома и с удовольствием пекла их излюбленные кексы с клубничной начинкой. Обещала, что будет меньше уставать на работе и всё своё свободное время уделит ей. Она обманула её?
Нервы на пределе. Слёз почти не осталось. Сил кричать становится все меньше. Что же делать? Как помочь? Почему всем так чертовски плевать на судьбу человека? Разве это не больница? Не должны ли тут любой ценой хвататься за жизнь? Будь-то последний вздох или удар сердца, неважно, лишь желание бороться до последнего – вот, что является самым главным. По крайней мере, должно являться.
– Мамочка, нет! Куда вы везёте мою мамочку?
Продолжая бежать за всё быстрее отдаляющейся каталкой с уже почти бездыханным телом женщины, маленькая Хвиин совершенно не желала верить, что все происходящее сейчас – не розыгрыш. Ещё вчера, читая очередную сказку на ночь, мать пообещала крохе весь будущий день провести вместе, играя в парке и поедая вкусное ванильное мороженое, политое джемом.
А что сейчас? Кто сейчас способен помочь? Может быть отец, о котором малышка Чон, постоянно расспрашивая маму, так ничего и не узнала? Или горячо любимые бабушка с дедушкой, что сбрасывали любые звонки при одном лишь появлении на дисплее мобильного так хорошо известного номера, с которого набирала внучка?
«Ну ты же знаешь, они сейчас очень заняты», – постоянно отнекивалась мать, уверяя дите в непричастности к странному поведению родных им людей. Никогда не позволит ей узнать, что те потребовали в срочном порядке прервать беременность, узнав о скором появлении ребёнка на свет. От правды ведь легче не станет.
Лучше с головой погрязнуть во всем этом дерьме под названием «ложь», одновременно чувствуя приятную сладость во рту и лёгкое покалывание в районе подушечек пальцев, чем познать реалии, способные за долю секунды довести кого угодно до нервного срыва, окончательно разрушая и так расшатанную психику.
И ведь в итоге вся та гнилая правда, затонувшая где-то глубоко, опустившись на самое дно, всё равно всплывет наружу. И тогда будет больно. От навешенного на уши, словно лапша, вранья, и от полного разочарования.
Безумно больно. Да так, что единственным другом станет депрессия, что медленно затягивает и паутиной обволакивает со всех сторон, липкими нитями прижимая с каждым разом сильнее и перекрывая все доступные пути для отступления.
И остальное уже неважно. С ней комфортно, она же не предаст, не оставит. Будет всегда рядом. И не успеешь оглянуться, как она приобретёт новую форму, доходя сначала до апатии, плотно связывающей стальными ржавыми цепями, занавешенными десятком прочных замков, – ключи от них были давно и безвозвратно потеряны. А вскоре, утопая в бездне отчаяния без доступа к кислороду, и до неминуемой гибели, спасаться от которой нет ни смысла, ни желания. Такому человеку уже не помочь. Да он и не захочет.
– У тебя точно ничего не болит?
– Нет, родная, я в порядке, не беспокойся.
Откуда же девчонка могла знать, что слова матери, сказанные в тот день, были насквозь пропитаны враньём? Увидеть по глазам, что уже который месяц были на мокром месте? Прочитать по губам, обкусанным до крови? Или по голосу, что дрожал при каждом произнесённом слове? А ведь женщина сама учила её никогда не лгать. Не обманывать ни при каких обстоятельствах, ведь ни к чему хорошему это в итоге не приведет. Тогда почему все вокруг то и дело, что говорят неправду? Она же им верила. Верила маме, хоть внешний вид её и кричал об обратном, верила своим городским, с пеной у рта утверждавшим, что им очень повезло и матушка в скором времени обязательно вылечится, и верила врачам.
«Мы уже встречали много подобных случаев, тут нечего бояться», – повторяли они.
«Ничего страшного здесь нет, пройдете курс лечения и будете, как новенькая», – успокаивали они.
«Лишь единицы погибают, ваша ситуация не настолько плачевна», – твердили они.
Пусть и не с особым энтузиазмом, без улыбки, вселяющей уверенность, но на то время и этого было достаточно. Но не успело пройти и полгода, как очередной приступ, а следом и сильные головные боли с частыми головокружениями и тошнотой снова дали о себе знать. Уже после, в очередной раз посетив эту злосчастную клинику, никак не ожидали услышать от еще ранее уверявших нас докторов:
«Сожалеем, произошел рецидив».
И ведь нихрена они не сожалеют. Плевать. Всем им плевать.
Собственно, а что еще можно было от них ожидать? Сочувствия? Сострадания? Утешительных слов в придачу с жалостливым взглядом? Да не в жизни.
С каким отвращением они поглядывали на своих пациентов через щели слегка приоткрытых, еле держащихся на петлях дверей сырых, промозглых кабинетов; с каким презрением принимали больных, вызывая их по очереди и небрежно произнося каждое имя, будто смакуя, а после выплёвывая по причине резкого, невыносимо отвратительного вкуса; с каким недовольством проводили осмотры, брезгливо притрагиваясь к коже, оставляя после себя лишь неприятные ощущения от холодного металла мембраны стетоскопа и чувство неполноценности на всю оставшуюся жизнь.
Кто бы мог подумать, что подобное пренебрежительное отношение к пациентам, к своей собственной профессии мог вызвать дефицит финансов. Смешно, ведь эту проклятую больничку уже давно никто не спонсировал. Работали в ней когда-то провинившиеся, не пожелавшие прогибаться под руководство, веровавшие лишь в свою собственную истину. И вот к чему это все в итоге привело.
Неприязнь к собственной работе, за которую ранее был готов отдать жизнь, ведь она была для него всем, существование за счет и так бедного населения маленького города, отказ от человечности. Стыдно? Наверное. Но по-другому никак, они тоже хотят есть, им также надо кормить семью. Тут уже каждый сам за себя.
– Пожалуйста, мамочка!
Уже в столь раннем возрасте Хвиин как никто другой поняла все реалии этого проклятого мира, пережив не самые лучшие времена вместе со своей матерью. Жизнь в нищете, ужасные условия проживания, борьба за выживание заставили шестилетнюю малышку рано повзрослеть, оставляя для нее прелести детства так и не изведанными.
Она никогда не играла с подругами в куклы – её мать не располагала средствами на подобные роскоши. Не говорила, что голодна, когда это было и вправду так, поскольку мама весь день работает, ей тоже надо отдыхать. Никогда не позволяла себе плакать, потому что знала, что маме тяжелее вдвойне. Она не должна заставлять ее грустить. Она же хорошая девочка.
Не давало им пасть духом лишь то, что в их маленьком посёлке все были такими. Поддерживали друг друга, радовались и печалились все вместе, таким образом они научились выживать, ведь обычной жизнью назвать это трудно.
Но хуже всего то, что маленькая Чон знала в этом проклятом месте буквально каждую мелочь: гниющий запах, атмосферу, полностью пропитанную горечью, отчаянием, болью, ненавистью. Выучила всё до малейшей детали, запомнила наизусть каждый уголок, словно собственный дом, вот только дома тепло, повсюду веет только что сорванными ею пахучими цветами, и мамочка вот-вот должна вернуться к ней. А здесь... Здесь просто отвратительно.
Больше всего её ужасало конечное место назначения каталки, что не сбавляла темпа ни на секунду. Ей не составило труда узнать, куда они сейчас направляются.
«РЕАНИМАЦИЯ»
Последняя инстанция на пути к самому ужасному и необратимому. Каждый в данном месте это знал не понаслышке. Знал, что как только каталка пересечет границы помещения, считай, что ты уже мертвец.
– Ты же меня не бросишь?
– Доченька, конечно же нет, мы будем вместе всегда.
Неужели очередная ложь? Сколько же еще ее будут кормить мнимыми обещаниями? Ей же тоже плохо, немыслимо плохо. Она не виновата, что жизнь сложилась именно так. Не виновата, что судьба решила проверить её на прочность, будучи уверенной, что та всё вытерпит, не сломается, не прогнётся под весом, нависшим над ней, сумев преодолеть все препятствия.
– Давление падает! – выкрик медсестры, в спешке подключающей пациентку к кардиомонитору, заставил сердце ребенка пропустить болезненный удар, а слёзы течь в разы сильнее.
Кто же мог знать, что эти хрупкие, тонкие плечи, взвалив на себя столь непосильный для них груз, не выдержат давление, не вынесут возложенной ноши и падут, не в силах подняться снова.
– Доктор, у неё сердечная аритмия! Что нам делать?! – всё тот же писклявый голос единственной работающей медсестры резал слух, одновременно вынуждая что-то там, в районе груди, разбиваться на части.
Невыносимо наблюдать за мучениями родного тебе человека, стараться докричаться до него, привести в чувство, задыхаться от нехватки воздуха в легких и кома, скопившегося в горле. Следить, как на электрокардиограмме кривые, еще ранее извивавшиеся в разные стороны, в итоге приобретают вид лишь двух параллельных на экране осциллографа, отдаваясь мерзким протяжным пиканьем. Но ещё хуже понимать всё и не быть в состоянии помочь. Просто бездействовать.
– Срочно несите дефибриллятор! – грозный рык внезапно пришедшего на помощь доктора привёл девочку, хоть и ненадолго, но в чувство.
Кто этот парень? Малышка Чон видела его впервые. Такой молодой. Новенький, наверное. Широкие плечи, высокий, но сам худой, даже очень. Интерн или уже ординатор? Скорее второе. Так быстро реагировать, брать инициативу на себя, без колебаний выполнять работу. Интерны еще так не умеют. В тех сериалах, которые смотрела Хвиин, приходя в гости к соседке, молодые врачи еще совсем зеленые. Им пока не хватает опыта. А этот парень явно пережил достаточно, ловкие и точные движения тому подтверждение. Хотя запоминать его всё равно нет смысла, долго он здесь не протянет. Никто не протягивал.
– Не умирай, мамочка, не бросай меня! – срывается на крик, как только пара крепких мужских рук прикоснулась к её матери, совершая активные и резкие движения, давя на грудную клетку.
Совсем позабыв, где находится, Хвиин без устали повторяла одно и то же в надежде, что это поможет. Выкрикивала изо всех сил, наблюдая за действиями врача и изменяющимися цифрами на мониторе через дверной проём.
– Что здесь делает ребенок? Уберите его отсюда, чёрт возьми! – грубый голос второго, уже намного старшего медика, ранее вбежавшего в помещение с медсестрой, до невозможности напугал, а угрожающий взгляд вынудил отпрянуть ребенка от дверей и пуститься в бега.
«Почему они все злятся? Почему не спасают мамочку? Они и меня заберут? Не хочу!» – всё твердила про себя, не желая оборачиваться, боясь, что в любую секунду человек в белом халате схватит её, затащит в один из кабинетов и начнет мучить, издеваться, не обращая внимания на просьбы остановиться или мольбы закончить истязания поскорее, чтобы наконец-то обрести покой. Ведь пытать беззащитных, доводя их до сумасшествия, – единственное для них развлечение.
Сколько судеб якобы неизлечимо больных пациентов было здесь погублено, сколько душ было уже истерзано, сколько человек было ими сломлено. Жизни не хватит пересчитать. А оно и не требуется. Никому ведь нет до этого дела. Остается лишь смириться и покорно ожидать своей участи, постоянно боясь и вздрагивая от любого шороха, словно свихнувшийся, давно поехавший мозгами псих.
Длинные, еле освещенные коридоры. Заплаканные и покрасневшие глаза. Дрожащие маленькие ручки, что тянулись уже не к первой двери в надежде спрятаться ото всех: от мира, от людей, от себя самой. Страшно. Как же ей страшно.
Снова неудача, и малышка опять принялась бежать, одновременно с тем вытирая вновь скатившиеся слезы рукавом теплого бежевого свитера с каким-то странным, потертым принтом, краска которого уже давно потеряла свою бывалую яркость после не одного десятка стирок вручную.
Повернув за угол очередного коридора, окончательно запутавшись в плане здания, словно в бесконечном, беспорядочно переплетённом лабиринте, маленькая Чон заметила слегка приоткрытую дверь в тёмное небольшое помещение, находящееся сразу за поворотом. Деваться было больше некуда. Оставалось лишь верить в никому ненужную подсобку и наплевавшим на ребенка врачам.
Оказавшись внутри, Хвиин старалась размеренными движениями прикрыть за собой расшатанный, обветшалый кусок дерева, аккуратно придерживая его, тем самым пытаясь свести к минимуму все возможно издаваемые им посторонние звуки, но избежать протяжного скрипа все же не удалось.
Освещения помещение не имело вовсе. Лишь сквозь узкую створку не до конца закрытой двери – ржавые петли этому явно посодействовали – просачивался небольшой пучок света, периодически мигающий из-за неисправности проводки. Пусть и так, в тот момент малышка была рада даже подобному. Устроившись в ближайшем углу, прижала к себе колени, обхватив их как можно крепче. Страх сковывал всё сильнее. В какой-то момент она словила себя на мысли, что на долю секунду перестала дышать. Вдруг они и это услышат.
Мгновения тянулись бесконечно долго. Казалось, будто время остановилось, нарочно издеваясь. Мысли о матери не покидали. Что с ней там делают? Всё же будет хорошо?
Ей лишь хотелось, чтобы весь происходящий кошмар поскорее закончился. Чтобы прямо сейчас в эту крохотную комнатку вошла её здоровая, слегка не выспавшаяся из-за ранних подъемов на работу мамочка, взяла малышку к себе на руки, приласкала, щебеча на ушко нежные слова успокоения, и отнесла бы домой. Туда, где они вдвоём были бы в безопасности. Там, где они точно могли почувствовать себя защищенными, засыпая вместе под одним одеялом, грея друг друга вдруг наступившими холодными ночами ранней осени.
Но это лишь очередная мечта, которой не суждено было сбыться.
Резкий шум, свидетельствующий о чьём-то нахождении ровно в двух метрах от девочки, не на шутку напугал маленькую Чон. Свет к тому участку подсобки не доходил, разглядеть что-либо было невозможно.
Волнение вперемешку с озабоченностью оттолкнули ненадолго мысли о ненавистной больничке. Что это, чёрт возьми, было? За то недолгое нахождение Хвиин в этом месте никто сюда не заходил. Даже не появлялся в пределах данного корпуса. Да и входа с той стороны помещения нет. Получается, это нечто уже было тут до её прихода?
Вероятнее всего, источником того звука был чистящий инвентарь. Старые, потрепанные половые тряпки, заплесневелые деревянные швабры, треснутые ведра окружали её, будучи закинутыми друг на друга, словно ненужный мусор.
Но свыкнуться с этой мыслью, отставив все свои эмоции на второй план, ей не позволил очередной посторонний звук, в этот раз доносящийся с менее дальнего расстояния.
– Кто здесь? – вздрогнув от повторного грохота, Хвиин непроизвольно подорвалась с места, впечатавшись спиной в стену позади.
Непроглядная тьма никого не выдавала, но каждой клеткой своего тела Чон понимала, что находится здесь явно не одна. Напряжение все возрастало, а чувство тревоги и вовсе не собиралось пропадать. Шуршания и скрежет не прекращались. Обстановку накаляла вечно мигающая лампа из коридора.
Вдруг свет потух. Звуки также прекратились. Легкий холодок прошелся по телу, заставляя слегка скукожиться, приобняв себя за плечи, потирая их. Рассудок ясно твердил, что время бежать. И не просто бежать, а со всех ног, не задумываясь, не колеблясь. Но стопы будто вросли в пол. Не шелохнуться. Понимание того, что прямо напротив, еще больше сократив итак мизерное расстояние между ними, кто-то стоял, приводило в ужас. Он тоже не двигался, не сводил глаз. Только этот кто-то точно знал, где она. Однако Хвиин похвастаться тем же не могла.
– Малышка, ты почему здесь одна? – нежный, бархатный голос, точно мелодия, звучал очень приятно и притягательно.
Видимо, Чон полностью потеряла здравый смысл, поддаваясь чарам только что сказанных незнакомцем слов, раз плотно держащаяся еще полсекунды назад оборона и строящийся план побега в один миг потеряли какой-либо смысл.
Мигание коридорных лампочек возобновилось. Блеклые пучки света вновь попадали в маленькую комнату, вместе с тем слегка очерчивая силуэт рядом стоящего гостя. Мрачное одеяние добавляло еще больших трудностей для определения точных контуров фигуры, сливаясь полностью с темной, неосвещенной частью подсобки. Выделялись лишь его яркие, выразительные глаза, слегка прикрытые прядями угольных волос. Красные, словно две спелые вишни. У людей таких не бывает. Хвиин это точно знала.
– Вы что, фея? – первый пришедший на ум вариант был тут же озвучен, вызывая легкую улыбку на лице рядом стоящего.
– Не то, чтобы это было так, но, – некая досада, звучавшая в его голосе, и отрицательный ответ смутили маленькую Чон, введя ее в недоумение, – но я тоже могу быть полезен. Тебе же нужна моя помощь?
– Помощь? – непонимание, читаемое в глазах ребёнка, в один момент сменилось неподдельным счастьем, а на душе сразу стало так тепло. – Вы сможете вместе с тем дядей в белом халате вылечить маму?
– Ну я же фея.
Одно лишь появление его квадратной улыбки, и все сомнения Хвиин улетучились, будто и не было их вовсе. Хотелось ему просто поверить. Поверить, что хоть кто-нибудь способен помочь. Но ведь просто так же ничего не бывает. Не в этом мире.
– А что должна буду сделать я? – подобной прямоты вопрос несколько удивил парня, что явно читалось на его лице.
Несмотря на свой юный возраст, она довольно сообразительная. А её желанию любыми способами спасти своих близких можно только позавидовать. В наше время подобных единицы. Бескорыстных, справедливых, честных. Сейчас таких уничтожают. Унижают, гнобят и топчут лицом в грязь, указывая на их место в обществе. А те не могут дать отпор, не сопротивляются. Они слабое звено.
– Ты? С чего ты взяла, что что-то должна?
Вся это ситуацию немного позабавила парня. Серьёзность его собеседницы давала понять, что шутить она не намерена.
– Мама говорит, что никому просто так ничего не достается. Если вы мне поможете, значит я тоже должна. Что вы хотите?
– Знаешь, а ты права, я и правда хочу кое-что взамен, совсем немного, малышка, – приветливость его голоса тут же исчезла, а образовавшаяся ухмылка тянулась до ушей, – всего лишь твою душу. Думаю, этого будет достаточно.
– Но... Я не могу, – расстроено ответила, не замечая или же не желая замечать никаких изменений в своем собеседнике. – Моя мамочка как-то сказала, что человек без души жить не сможет. Как же я тогда буду о ней заботиться, если не смогу жить?
– Похоже, твоя мать очень умная женщина.
– Конечно, она знает всё-всё на свете. Вы когда с ней поговорите, сразу это поймете.
Восторгу Хвиин не было границ, настолько сильно она любила свою родительницу. Понимание того, что той плохо, душило хуже любой крепкой веревки, затянутой крепким узлом на шее. Хотелось всеми возможными способами перенять её боль, облегчить страдания.
– Но если вам так будет угодно, тогда хорошо, ради мамочки я готова на всё.
– Знаешь, малышка, давай так: я тебе помогу, а уже потом мы с тобой решим, что делать дальше, пойдёт?
– Пойдёт, – радостно воскликнула маленькая Чон, уже готовая броситься в объятия парня, благодаря за столь неописуемое счастье, но вовремя опомнилась, вспоминая, что с незнакомцами вообще-то разговаривать нельзя. – А как вас зовут?
Решилась все же спросить, чтобы в будущем, ухаживая за матерью, рассказывать той о чудесном человеке, спасшем её родительницу от неминуемой гибели, в конце с гордостью называя его имя. Однако последующие его действия повергли малышку в шок. Таинственный гость, улыбка на лице которого больше не сверкала так ярко и ослепительно, в последний раз обвел ребенка своим пристальным взглядом и развернулся к ней спиной. Подобное вызвало у Хвиин непонимание, ведь дверь точно находилась в другой стороне.
– Ким, – произнёс более грубо. – Можешь называть меня господин Ким.
Это были последние сказанные им слова. После он сделал несколько шагов вперед и, скрывшись из виду, будто растворился в темноте.