Андрей Курпатов "Троица. Будь больше самого себя"

Мы возвели интеллект в ранг высшего класса; низший класс восстаёт. ОЛДОС ХАКСЛИ

Раньше у нас не было данных о том, каковы особенности мозга человека, который схо­дит с ума, оказывается психопатом или ввин­чивается в невроз. Приходилось гадать, стро­ить гипотезы - то ли на песке, то ли на воде, то ли вообще непонятно как.

Большинство классификаций психичес­ких болезней строилось по так называемо­му феноменологическому принципу (от слова «феномен»).

Вот мы наблюдаем у человека некий специ­фический комплекс реакций (феномен), под­робно описанный в научных трудах и психи­атрических справочниках, и делаем вывод, что у него, например, параноидная шизо­френия.

Наблюдаем другой рисунок поведения (фе­номен) у нашего пациента, значит у него ка­кая-то другая психическая болезнь - психо­патия, например, или невроз. А, может быть, та же самая шизофрения, но другая её фор­ма - допустим, гебефренная шизофрения или малопрогредиентная (вялотекущая).

Если говорить о психопатии, то российские психиатры долго пользовались классифика­цией, созданной нашим выдающимся сооте­чественником Петром Борисовичем Ганнуш- киным.

Она включала в себя психопатии астеничес­кого и психоастенического типа, шизоид­ную психопатию, циклоидную, параноид­ную, истерическую, возбудимую, аффектив­ную, неустойчивую и т.д.

И подобных классификаций, описывающих бесконечное разнообразие психических рас­стройств, было создано превеликое множес­тво. Нужен был большой практический опыт и годы работы в клинике, чтобы научиться усматривать в поведении пациента подоб­ные «симптомокомплексы».

Именно этому «искусству» и учили будущих психиатров в медицинских вузах и психиат­рических клиниках - из поколения в поколе­ние.

То, что за всеми этими бесчисленными клас­сификациями и симптомокомплексами кро­ется что-то действительное, что-то настоя­щее, какой-то фактический нейрофизиоло­гический «зверь», сомнений у психиатров не было. Да и у вас бы, поверьте, не оста­лось, проведите вы достаточное время в пси­хиатрическом стационаре.

Но почему люди заболевают психическими расстройствами - оставалось загадкой. Что заставляет психических больных чувство­вать, действовать и думать тем или иным спе­цифическим образом? Почему одни слышат голоса, другие не могут контролировать свои влечения, третьи навязчиво повторяют одни и те же действия, четвёртые теряют всякое желание жить?

Ответа, честно говоря, у психиатров не бы­ло. Было ощущение, что все эти «страннос­ти» наших пациентов, по большей части, врождённые (или как мы ещё говорим - конституциональные).

Предпринимались попытки подвести под это дело какую-то теоретическую базу - уви­деть и определить «корни болезни».

Кто-то из исследователей упирал на детские комплексы, другие - на особенности воспи­тания. Многие считали, что дело в перене­сенных инфекционных заболеваниях, труд­ных родах, последствиях черепно-мозговых травм и т.д. Кто-то считал, что всё дело ис­ключительно в наследственности - мол, от осинки не родятся апельсинки (любимая, кстати сказать, поговорка многих психиат­ров). Но, к счастью, эти времена миновали - гадать «на гуще» симптомов больше нет ни­какой необходимости.

Благодаря возможностям современной ме­дицинской техники8 мы можем заглянуть внутрь живого мозга и увидеть, какие имен­но структуры задействованы при том или ином виде психических расстройств.

Недалёк тот час, когда медицинские компью­теры и вовсе оставят психиатров без рабо­ты - сами будут ставить пациентам диагно­зы и назначать необходимое медикаментоз­ное лечение.

После этого долгожданного инструменталь­ного «проникновения в мозг» чьи-то науч­ные теории (гипотезы) развития психичес­ких расстройств стали находить подтверж­дение, а чьи-то, напротив, безвозвратно по­чили в бозе.

Но главное, стало понятно, что наша уни­кальность отнюдь не так уникальна, как нам кажется. Причудливая игра считанных, на самом деле, компонентов психики способна, как оказалось, создавать невероятное много­образие форм поведения - «психических фе­номенов».

Что же это за «считанные компоненты пси­хики»?..

Благодаря целой череде научных открытий мы узнали о существовании различных пат­тернов нейронных сетей в нашем мозгу, ко­торые обеспечивают тот или иной режим его работы - внимание, потребление информа­ции, «блуждание».

Стараниями Роджера Сперри, Майкла Газза- нига и других был открыт механизм работы «расщеплённого мозга», который наглядно продемонстрировал, что одно полушарие (правое) у нас безъязыкое, другое (левое), наоборот, болтает без умолку, а отношения между ними - своего рода игра в кошки- мышки.

Опыты Джакомо Риццолатти увенчались от­крытием «зеркальных нейронов», благода­ря которым, как мы теперь знаем, наш мозг понимает чувства и намерения других лю­дей. Больше того, исследования показали, что эффектом «зеркальности» обладают ней­роны самых разных областей мозга.

А ещё выяснилось, что в нашей голове квар­тируют «другие люди», и что мы начинаем думать о них всякий раз, как только вклю­чается наша «дефолт-система мозга». Это

открытие сделала исследовательская группа под руководством Маркуса Рейчела.

Причём, таких «других людей» в нашей го­лове не больше определённого количества, которое ограничивается «числом Данбара». Эти 150 - 230 наших «виртуальных друзей» - тех «других людей», о ком мы регулярно ду­маем, - и есть своего рода потолок наших со­циальных возможностей9.

Об этих и других научных открытиях я уже рассказывал в книге «Чертоги разума» и, ес­ли вы её читали, то эти знания вам сейчас пригодятся. Мы попробуем понять, каким образом взаимодействие всех этих психи­ческих систем и механизмов мозга создаёт нашу отнюдь не уникальную уникальность.

Поиск вслепую

Вся проблема этого мира в том, что дураки и фанатики всегда уверены в себе, а умные люди полны сомнений. БЕРТРАН РАССЕЛ

Сделаю небольшой экскурс в историю иссле­дования, которое привело к результатам, ле­жащим в основе всей этой книги. Началось оно больше двадцати пяти лет на­зад в клинике психиатрии Военно-медицин- ской академии им. С.М. Кирова, а затем про­должилось в Клинике неврозов им. академи­ка И.П. Павлова.

В качестве психотерапевта мне нужно было работать как с тяжёлой психической патоло­гией, так и с достаточно простыми невро­тическими реакциями. При этом, должность у меня была психотерапевтическая, а потому и методы, которыми я мог пользоваться, со­ответствующие - психотерапевтические тех­ники.

То есть, задача была, прямо скажем, нетри­виальной: нужно было найти какое-то осо­бое вйдение всего спектра психических рас­стройств, которое бы позволило добиваться результата - хоть с пациентами, страдающи­ми маниакально-депрессивным психозом, хоть у пациентов с обычной вегето-сосудис- той дистонией.

Проще, конечно, было реконструировать ре­альность психотиков (пациентов с тяжелыми психическими расстройствами), как делают это врачи-психиатры - ставим диагноз и назначаем лекарства; невротиков же, напро­тив, анализировать при помощи известных психологических теорий.

Но мне подобное двурушничество показалось абсурдным: тут ты психиатр «старой закал­ки», а тут - какой-то, извините, «мечтатель­ный психоаналитик».

Поразмыслив над этим, я рассудил следую­щим образом: раз уж я, в любом случае, имею дело с человеческим мозгом (пусть и находящимся в разных состояниях), то и опираться следует на нейрофизиологию.

В результате и психотерапевтические тех­ники мне тоже пришлось переосмыслить: не рассматривать их в рамках тех парадигм, в ко­торых они когда-то возникли (психоанализ, например, гештальт-терапия, когнитивно-по- веденческая психотерапия и т.д.), а попы­таться понять, благодаря чему они эффек­тивны на нейрофизиологическом уровне.

В конце концов, если психотерапевтическая техника работает, то очевидно, что она ухва­тывает какие-то фактические нейрофизио­логические процессы и воздействует на них. Но на какие именно и как? Это и предстояло выяснить.

Если бы я действовал как психиатр, то в мо­ём арсенале были бы, прежде всего, лекар­ственные препараты. Причём, выбор их, на самом деле, не такой уж и большой (за множе­ством названий скрывается лишь несколько типов лекарственных веществ). Поэтому, кстати, и диагностика бесчисленных нюан­сов психических расстройств имеет для пси­хиатра скорее теоретическое значение, не­жели какой-то практический смысл.

Если вы, будучи психиатром, правильно оп­ределили уровень психического расстрой­ства (где оно находится на оси того самого континуума психических состояний), то вы уже, по большому счёту, знаете, препарат ка­кой фармакологической группы нужно дан­ному пациенту назначить - нейролептик, ан­тидепрессант или транквилизатор.

Психиатры любят пациентов, страдающих тяжёлой психической патологией, потому что алгоритм действий в этом случае пре­дельно прост и понятен, а эффективность препаратов достаточно высокая.

Но вот при расстройствах пограничного спектра лекарства не особо работают. Да, любой симптом можно таблетками приглу­шить, но изжить его таким образом нельзя. Вот психиатры и бегают от невротиков как от огня.

Если же психиатры, всё-таки, и углубляются в свои диагностические дебри, то лишь для того, чтобы дать вам более точный прогноз развития болезни. Действительно, качес­твенная психиатрическая диагностика обла­дает хорошей прогностической силой. Но, с другой стороны, какой в этом толк, если повлиять на динамику заболевания психи­атр всё равно не в силах?

Психотерапевты же находятся в принципи­ально иной ситуации. Им и такие предсказа­ния чрезвычайно важны - иначе как понять, к чему пациента подготовить, какими ресур­сами его оснастить и где соломку подстелить?

Но ещё важнее для психотерапевта - по­нять, каким образом то или иное психи­ческое состояние в мозгу пациента фор­мируется, то есть саму его внутреннюю механику, чтобы как раз на неё и оказать воздействие. В этом и состоит особенность психотерапевтической диагностики.

Психиатр борется со следствиями, бьёт по симптомам болезни из своей фармакологи­ческой пушки. Психологи недавнего прош­лого, не понимая фактических механизмов работы мозга, пытались найти в нашей пси­хике тайных «демонов», ответственных за возникновение тех или иных симптомов - «комплексы», «вытеснения», «автоматичес­кие мысли» и т.д.

И то, и другое, понятное дело, работает не очень.

Вот почему, создавая свою «системную пове­денческую психотерапию», я шёл от факти­ческих психических состояний пациентов, искал их нейрофизиологические корреля­ты, а не просто следовал за формальными психиатрическими диагнозами или абстрак­тными психологическими гипотезами.

Не просто пациент и его болезнь, но и сами его состояния нуждаются в диагностическом исследовании - таким был подход.

Нам лишь кажется, что тревога - это тре­вога, а сниженное настроение - это сни­женное настроение. На самом деле, они раз­ные и эта разница открывается через ана­лиз динамических стереотипов (по И.П. Пав­лову), патологических доминант (по А.А. Ух­томскому), отношений знаков и значений (по Л.С. Выготскому) и т.д.

Если вы в этом разберётесь, то нейрофизи­ологическая наука предложит вам и средства купирования данных состояний, а также у вас появится возможность влиять на поведение пациента, осуществляя, грубо говоря, пере­стройку и наладку связей в его головном мозгу.

То есть, следуя этим путём, мы можем по­нять, где мы, так сказать, находимся, с чем мы имеем дело, и как мы можем на это дело повлиять.

Звучит гладко, но таким образом мы можем разобраться лишь с одним уровнем пробле­мы - с самим симптомом. То есть, этого дос­таточно, чтобы купировать, скажем, страх публичных выступлений, побороть навязчи­вости или, например, неврастеническую раз­дражительность.

Но почему эти симптомы вообще возникли?

Если вы не учитываете природу соответству­ющих психических расстройств - и вот тут-то как раз очень важен психиатрический опыт,

- у вас есть все шансы с размаху сесть в лужу.

Чем тревога при такой-то форме психопа­тии отличается от тревоги при другой фор­ме психопатии, или, например, при неврозе

- таком или сяком?

Это важное дополнение позволило чуть ви­доизменять психотерапевтическую тактику и увидеть, в каких ситуациях определённые психотерапевтические техники дают жела­емый результат, а в каких - нет, не работают.

Если человек, например, совершенно без­различен к чувствам окружающих - так уж он устроен - то какой смысл объяснять ему, например, почему его поступки заставляют этих самых окружающих страдать? Он этого просто не поймёт, а потому психотерапевт должен действовать как-то иначе.

Или, допустим, человек гипертревожен и не потому, что боится чего-то конкретного, а просто склад его психики такой - генетиче­ски, биологически, эндогенно тревожный.

Бессмысленно объяснять ему: «То, чего ты испугался, не представляет угрозы». Даже ес­ли у вас это получится, он через час, а то и двадцать минут, уже будет тревожиться по другому поводу, а вам придётся заряжать ру­жьё и начинать всё сначала.

Короче говоря, моё исследование началось с традиционного - сугубо психиатрического - взгляда на психические болезни. Затем оно превратилось в исследование нейрофизио­логии соответствующих психических состо­яний и создание способов их коррекции. И наконец, завершилось обнаружением ба­зовых психических потребностей, лежащих в основе нашего с вами поведения.

Именно эти базовые потребности, как выяс­нилось, и являются почвой для формирова­ния симптомов, ответственны за их многооб­разие, а также побуждают их постоянно «воз­вращаться» (по крайней мере, до тех пор, пока соответствующие потребности, их по­рождающие, не будут должным образом удов­летворены)10.

Проще говоря, все психические расстрой­ства, с которыми имеет дело врач-психоте- рапевт, порождены дефектом одной из трёх базовых потребностей, связанных с безопасностью, социальностью и половым инстинктом.

Специфичность мозгов

Всегда лучше сохраняется в тайне то, о чём все догадываются. ДЖОРДЖ БЕРНАРД ШОУ

В своё время, именно в стенах нашей Кли­ники неврозов, которая затем получила его имя, Иван Петрович Павлов проводил свои знаменитые «Клинические павловские сре­ды».

Уже будучи нобелевским лауреатом, акаде­миком, учёным, увенчанным мировой сла­вой, Иван Петрович занялся исследованием психических расстройств.

В нашей клинике ему представляли пациен­тов, а он пытался объяснить их состояния, основываясь на своей теории «высшей нерв­ной деятельности».

Результатом этой грандиозной работы стала простая и изящная схема, определяющая два ключевых психологических типа, с которы­ми мы действительно имеем дело в своей пси­хотерапевтической практике:

• шизоиды (которых Иван Петрович ещё называл «мыслительным типом»)

• и истерики (которых он также назвал «художественным типом»).

И в том, и в другом случае наблюдается, как считал Иван Петрович, своего рода рассог­ласование в работе корковых отделов голов­ного мозга и его подкорковых структур - та- ламуса, гипоталамуса, среднего мозга и т.д.

Причём, у «мыслителей» верх берёт кора, а у «художников» - подкорка.

«Мыслители» словно бы оторваны от дей­ствительности, им куда комфортнее прибы­вать в своих размышлениях. Они ведут се­бя так, словно бы мир вокруг них может ос­тановиться и подождать, пока они что-нибудь придумают, решат, сообразят, сделают какое- то умозаключение и т.д.

Но мир, как известно, ждать никого не бу­дет. И если бы в дикой природе какое-то жи­вотное выкинуло подобный фокус, то его бы быстро превратили в завтрак, обед или ужин.

Так что инстинкт самосохранения у пред­ставителей этого психологического типа словно бы спит, им как будто бы наплевать на возможные опасности. А точнее говоря, они их просто не замечают.

Это не значит, что «мыслители» не трево­жатся и не переживают. Ещё как тревожатся! Вопрос - из-за чего?

Как правило, они создают в своей голове ка- кую-то интеллектуальную конструкцию чрез­вычайной сложности и ужасно нервничают по её поводу. То есть, не из-за того, что вок­руг них масса реальных рисков, а по наду­манным поводам. Реальные же угрозы не вы­зывают в «мыслителях» отклика, они им буд­то бы и неведомы вовсе.

По этой причине другие люди часто абсо­лютно не понимают, в чём причина пережи­ваний человека с таким вот странным типом психической организации: он, на их взгляд, психует там, где «всё хорошо», «на ровном ме­сте», а там, где реально «всё плохо», «страш­но» и «опасно» - он спокоен как танк, по  

зитивен и видел всех в гробу в белых атлас­ных тапках.

С «художниками» дело обстоит иначе, но не наоборот. По И.П. Павлову, у представите­лей этого психологического типа над рас­судочной корой до­минируют весьма эмоциональные подкорковые стру­ктуры.

В этих отделах моз­га базируются наши истинные желания, наши страсти, чувства, переживания. Но, из- за рассогласованности коры и подкорки, «ху­дожники» этого буйства своих страстей за­частую даже не осознают.

Это тоже по-своему удивительно: чувства ох­ватывают человека, но он думает не о них, а думает прямо ими - своими страстями и переживаниями.

Представьте себе это на очень простом при­мере. Допустим, женщина хочет, чтобы муж­чина проявил в чём-то инициативу. Но это лишь её внутреннее ощущение, которое она не вполне осознаёт. Если же она его осознает и скажет своему кавалеру - мол, давай-давай, друг, пора действовать! - то инициатива ока­жется уже на её стороне, и весь план её под­корки пойдёт прахом.

Мужчины часто подобные сигналы не счи­тывают и с удивлением для себя «вдруг» наты­каются на обиду и раздражение. Причём, эта обида возникает у женщины тоже как бы сама собой - в обход рассудка. Понимает ли женщина, что сама поставила своего мужчину  

в сложную ситуацию, и что он, по большому счёту, ни в чём не виноват?

Теоретически - да, понимает. Но её подкор­ке этого никогда не объяснишь, потому что сама она сейчас думает этим чувством - оби­дой и разочарованием. Подкорка чего-то хо­тела, но в осознанную стратегию (при помо­щи коры) это желание у женщины не прев­ратилось, а дальше - или повезло (мужчина чудесным образом сам догадался, что от него ждут), или извините.

Так что, спору нет - женщина в такой ситуа­ции действует подчас очень «художественно», но нельзя назвать подобную тактику эффектив­ной.

И в этой своеобразной невнятности — вся суть нашего полового инстинкта, состояще­го из причудливой вязи сложных, проти­воречивых ощущений - и хочется, и колет­ся, и мама не велит (подкорка и хочет, и тре­вожится, а кора с её сознательными установ­ками не позволяет, дополнительные пробле­мы накручивает).

«Мыслитель» в такой ситуации действовал бы, конечно, иначе: он бы всё продумал, создал бы все необходимые инструкции и чётко бы выдал их партнёру. Мол, я всё понял - делай так-то и так-то.

Но проблема «мыслителя» в другом — он на­столько увязает в своих рассуждениях, что порою совершенно не слышит собственные желания (подкорку).

Он начинает их как бы придумывать умом, а в результате постоянно мажет мимо цели, ощу­щая странную чувственную неудовлетворён­ность.

Итак, Иван Петрович Павлов предложил нам модель из двух типов, основанную на самых передовых нейрофизиологических открытиях воего времени - весьма, надо признать, рабо­чую, эффективную и адекватную модель (о чём я могу с уверенностью говорить, ссылаясь уже на свой психотерапевтический опыт).

Однако же исследования великого физиолога никогда не учитывали социальное поведение животных, а это, согласитесь, важная часть на­шей жизни.

Именно данный пробел и был потом с лих­вой восполнен учёными-этологами - Конрадом Лоренцем, Николасом Тинбергеном, Франсуа де Ваалем и многими-многими другими выда­ющимися исследователями поведения жи­вотных.

В своих научных работах они показали, что мы являемся заложниками не только отно­шений внутренних структур нашего мозга, но и социальной общности, к которой био­логически предназначены.

Таким образом, если всё это суммировать, то получается следующее:

• как живые существа, мы нуждаемся в собственном выживании (поэтому обла­даем индивидуальным инстинктом са­мосохранения);

• как представители вида, мы являемся средством выживания вида (для этого нам дан половой инстинкт);

• а как социальные существа (и именно это­го не учитывала павловская модель),мы нуждаемся в социальной поддержке, уме­нии создавать социальные отношения в группе и встраиваться в её иерархию.

Иерархический инстинкт имеет невероятно большое значение для любого стайного жи­вотного. В конечном счёте, и его личное вы­живание, и возможность продолжить род также зависит от того, какое место в соци­альной иерархии это животное занимает (при­чём, это касается как самцов, так и самок).

Если же говорить о людях, то мы ведь и во­все гиперсоциальны - до маниакальности! Можно только удивляться сложности соци­альной структуры, которую мы создали: об­щество, культура, религия, экономика, поли­тика и т.д.

И всё это сплошь иерархические структуры, где есть «верх» - гении, элита, лидеры мне­ний, начальники, Бог, патриархи, миллиар­деры, вожди, президенты, и «низ» - все мы, остальные, грешные.

Очевидно, что у представителей нашего вида иерархический инстинкт (или ин­стинкт самосохранения группы) выражен до чрезвычайности и является, в каком-то смысле, системообразующим.

Выдающемуся психотерапевту, создателю гештальт-психотерапии Фредерику Пёрлзу принадлежит такой образ-афоризм:

«Шизофреник говорит: "Я - Авраам Лин­кольн".

Невротик говорит: "Я хочу быть Авраамом Линкольном".

И только здоровый человек говорит: "Я - это я, а ты - это ты"».

Конечно, в этом высказывании скрыта иро­ния, особенно, если учесть, что тот жеПёрлз говорил: «все мы невротики», а «психотера­певт и его пациент отличаются друг от друга только степенью выраженности невроза».

Абсолютно «здоровых» людей не существу­ет, а внутренняя установка «я - это я, а ты - это ты» - недостижимый идеал. То есть, мы все, в той или иной степени, хотим быть «Ав­раамами Линкольнами» - сидеть на вершине иерархической пирамиды11.

В этом стремлении, как ни крути, состоит фундаментальная потребность любого стайного животного: добиваться социаль­ного успеха, забираться вверх по социаль­ной лестнице и пытаться быть круче про­чих - сильнее, умнее, богаче, влиятельнее, красивее, знаменитее и т.д.

А теперь подумайте вот о чём: все мы имеем это страстное желание - забираться вверх по социальной лестнице, но всякое желание, как известно, увеличивает и наши риски. Интен­сивность потребности всегда идёт рука об ру­ку с силой фрустрации в случае неудачи, а неудачи неизбежны (особенно там, где кон­куренция высока).

Так что даже если кора и подкорка находят­ся у вас в идеальных отношениях друг с дру­гом, поражение в социальной борьбе, отсут­ствие прогресса в движении по социальной лестнице и тому подобные «социальные не­приятности» способны приводить вас к стрессу, разочарованиям и выражаться ком­плексом невротических реакций.

То есть павловские «художники» и «мыслители» зарабатывают своё психическое заболевание, потому что их мозг имеет специфические особенности (наличествует определённое рассогласование в отношении структур моз­га), а вот пёрлзовские «невротики» страда­ют от рассогласования внутри своей соци­альной реальности.

Впрочем, за формирование последней отве­чает не социальная группа как таковая, а де­фолт-система нашего мозга, в которой эта группа как бы «живёт». Как теперь выясни­лось именно она, та же самая дефолт-систе­ма мозга, и делает кого-то из нас больше «ху­дожником», а кого-то больше «мыслителем».

Но прежде чем мы к этому перейдём, давайте заглянем за ширму наших с вами инстинктов...

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ МОЗГ

Здесь, впрочем, я хочу сделать одно важное уточнение. Когда я говорю о том, что «художники» более эмоциональны, а «мыслители» - менее, речь идёт не о силе эмоций, а об их первенстве в рамках принятия решений.

Да, корково-подкорковые отношения - штука важная и существенная, но не следует думать, что наши эмоции живут исключительно в подкорке, а мысли - в коре головного мозга.

На самом деле, не бывает мыслей без чувств, как не бывает чувств без мыслей: мозг - ма­шина интегральная.

В середине 70-х годов прошлого века выдающий­ся нейробиолог Ричард Дэвидсон, ныне профес­сор психологии и психиатрии Висконсинского уни­верситета в Мадисоне, начал исследование эмоций человека с помощью электроэнцефалографии.

Уже тогда, на ещё весьма примитивном, надо сказать, экспериментальном оборудовании уда­лось убедительно доказать, что кора головного мозга играет чрезвычайно существенную роль в формировании наших эмоциональных состояний.

Последующие исследования Дэвидсона в сотруд­ничестве со знаменитым Полом Экманом и вовсе произвели самый настоящий фурор в научном мире.

Учёные традиционно думали, что эмоции - это примитивная вещь, сидящая где-то в глубине на­шего рептильного мозга. Но оказалось, что это не так: уже новорожденные дети, переживая эмо­ции, демонстрируют высокую активность в соот­ветствующих зонах коры головного мозга.

Основное же открытие Ричарда Дэвидсона заклю­чалось в следующем:

• в случае положительных эмоций (радости, ве­селья, счастья) у нас активизируются преф- ронтальные зоны левого полушария головного мозга,

• тогда как за возникновение отрицательных эмоциональных реакций (страха, тревоги, пе­чали) отвечают те же префронтальные области, но уже правого полушария.

Поэтому не стоит удивляться, что «мыслители» могут быть весьма и весьма эмоциональны, а «ху­дожники», напротив, эмоционально холодны.

Дело не в том, что одни испытывают эмоции, а дру­гие - нет.

Дело в том, чем они - «художники» и «мыслители» -движимы по преимуществу: или страстными подкорковыми структурами («художники»), или оценивающими ситуацию корковыми вычислениями («мыслители»).

Иными словами, в каждом из нас есть

• эмоциональные позывы, связанные с базовыми потребностями (а потребности и в самом деле базируются именно в подкорковых структурах нашего мозга),

• а есть и эмоциональные переживания, связан­ные с оценкой ситуации (и эту оценку произво­дят как раз структуры префронтальной коры).

И то, и другое вроде бы «эмоции», но «эмоция» - это ведь просто слово. Важно понять, какие именно нейрофизиологические процессы скрываются за тем или иным эмоциональным поведением чело­века.

Они же, действительно, могут быть преимуще­ственно подкорковыми (у «художников»), но могут быть и корковыми (у «мыслителей»).

Впрочем, я вспомнил сейчас о Ричарде Дэвидсо­не не только потому, что он избавил науку от оши­бочных представлений о локализации эмоций в мозгу, но и так как он, между делом, выяснил ещё кое-что важное о нашей с вами социальности, то есть - о природе нашего «невротизма».

Поскольку взрослые люди научены контролировать свои эмоциональные состояния, Дэвидсон про­водил множество экспериментов на совсем ма­леньких детях - их эмоции естественны и не­поддельны, а потому были важны в рамках его исследований «эмоционального мозга».

Так вот, примерно через десять лет после получения тех результатов, о которых я уже вам рассказал,

Дэвидсон поставил эксперимент, в котором с по­мощью энцефалографа регистрировал реакции мозга девятимесячных детей на исчезновение матери.

Соответствующие датчики подключались к голо­ве малыша в присутствии матери, потом ещё ка­кое-то время она проводила со своим ребёнком, а затем - по заметной только ей команде экспе­риментатора - покидала комнату. Ребёнок оста­вался один.

Конечно, все без исключения дети не были в вос­торге от подобного поворота событий. Но их ре­акции, если опустить общую обеспокоенность, всё-таки были разными:

• одни дети принимались тревожно кукситься и рыдать,

• а другие - напротив, начинали с любопыт­ством оглядываться по сторонам.

Проще говоря, одни переживали уход родителя как психологическую травму, а другие - как по­вод заняться чем-то другим. То есть, для одних связь с матерью была чрезвычайно важна, а дру­гие достаточно спокойно могли занять себя чем- то другим в её отсутствие.

Вот эта неготовность подменять взаимодей­ствие с человеком какой-то другой деятель­ностью (которая напрямую не связана с другими людьми) и является типичной особенностью «невротика».

С другими людьми он способен заниматься чем угодно и сколько угодно, а вот сам по себе - один на один с окружающим миром - он чувствует себя некомфортно. В отличие от «шизоида» и «истерика», «невротик» нуждается в стае, причём с самого, так сказать, младенчества.

Но мы отвлеклись... Вернёмся к энцефалографи­ческим результатам этого исследования - какие зоны мозга активизировались у детей, которые переживали «травму потери», а какие - у тех, что реагировали на уход матери любопытством к окру­жающей обстановке?

Думаю, вы легко можете дать ответ:

• «правополушарные» дети крайне тягостно пе­реживали уход матери,

» а «левополушарные» - относительно легко переключались на другие раздражители.

То есть то полушарие мозга, которое у нас, как мы знаем благодаря исследованиям Майкла Газ- занига, фактологическое (правое полушарие го­ловного мозга), одновременно и более социаль­ное.

А вот то, которое у нас больше языковое (по крайней мере, ему предстоит таким стать, когда эти дети вырастут), чем фактологическое (левое), напротив, менее социально - если нет вокруг других людей, оно займётся чем-нибудь ещё.

Конечно, зареветь во всю мощь могли и дети с «истероидным радикалом», испытывая фру­страцию потребности в безопасности. Более того, все дети расстраивались после ухода матери (подкорка, всё-таки, есть у обладателей любого психологического типа).

Но важно, как дети вели себя дальше - одни про­должали испытывать потребность в другом че­ловеке, а потому расстраивались всё больше и больше, а другие, благодаря активности левого полушария, напротив, с лёгкостью переключались на неодушевлённые вещи и прочие обстоятельства ситуации.

Что ж, стоит ли после этого удивляться, что «шизо­иды», в среднем, обладают более выраженным, нежели остальные психологические типы, «вер­бальным интеллектом»: им легче даётся абстракт­ная словесно-логическая деятельность, матема­тика, программирование и овладение иностран­ными языками. В общем, «мыслители» чистой воды.

Итак, говоря о нейрофизиологии того или ино­го психологического типа - «истероидного», «ши­зоидного» или «невротического», - нам не следует всё сводить лишь к вертикальным отношениям мозговых структур (мол, кора, подкорка - и всё тут). Нет, мы должны учитывать и горизонтальные взаимодействия, в частности межполушарные.

Боль самосохранения

Это инстинкт, крошка... и, если на то пошло, я верю, что инстинкт — железный скелет под всеми нашими идеями о свободе воли. СТИВЕН КИНГ

Когда мы говорим об инстинктах, речь идёт вовсе не о каких-то загадочных силах и сущ­ностях, которые действуют в нас неким тай­ным и мистическим образом. Нет, речь идёт о банальной психофизиологии.

Детальный анализ реакций нашего мозга на раздражители позволяет достаточно чётко выявить специфические паттерны трех на­ших базовых инстинктов - самосохране­ния, социального и полового.

Впрочем, у каждого из нас свой набор генов, а потому выраженность соответствующих паттернов у разных людей может сильно от­личаться:

• у кого-то, например, более высокий болевой порог, а у кого-то - напро­тив, чрезвычайно низкий;

• кто-то хорошо считывает эмоцио­нальные состояния других людей, а кому-то это даётся с трудом;

• кто-то буквально физически страдает от недостатка телесной близости, а кто-то, напротив, испытывает выра­женный дискомфорт и даже раздра­жение, когда кто-то к нему прикаса­ется.

Впрочем, это лишь верхушка нашего нейро­физиологического айсберга. Подобных - не­существенных, на первый взгляд, и незначи­тельных по отдельности - индивидуальных особенностей мозга у каждого из нас преве­ликое множество.

Наши инстинкты, если мы смотрим на них не с каких-то абстрактных философских по­зиций, а как бы изнутри мозговых процес­сов, буквально сплетены из этих тончайших волосков «чувствительности и не чувстви­тельности», «нехватки и холодности», «воз­будимости и устойчивости».

А взятые все вместе, поверьте, эти «тонкос­ти» и «нюансы» уже отнюдь не выглядят несущественными. Напротив, они превра­щаются в самые настоящие жилистые кана­ты инстинктов, на которых и раскачивает­ся наше с вами слабосильное и кажущееся разумным существо.

К сожалению, формат данной книги не поз­воляет мне дать детальный анализ всех осо­бенностей нашей нейрофизиологии, от ко­торых зависит выраженность того или ино­го инстинкта у конкретного человека (и это было бы, поверьте, весьма утомительным чтивом).

Поэтому я позволю себе ограничиться лишь несколькими показательными примерами, которые позволят, как мне кажется, соста­вить общее представление о сложности той нейронной машины, которая и создавалась эволюцией под производство соответству­ющих инстинктов.

Начнём мы, пожалуй, с индивидуального ин­стинкта самосохранения, проявляющегося, в частности, способностью (или неспособностью) нашего мозга создавать пугающее нас чувство боли.

Чувство боли, что бы мы о нём не думали, это не какая-то объективная вещь, а лишь наше собственное субъективное переживание.

Характер внешних воздействий не влияет на­прямую на то, как мы ощущаем боль. Одному че­ловеку можно сломать ногу, а он лишь выруга­ется, другой же будет сутки страдать из-за не­значительной царапины.

Поэтому, когда кто-то говорит, что ему боль­но, вы не знаете, что он имеет в виду. Вы под­ставляете под его слово «больно» своё собст­венное ощущение боли, которое бы вы испы­тали в подобном случае.

Возможно, вам двоим покажется, что вы по­няли друг друга, используя слово «боль», но это заблуждение - у каждого своё ощущение боле­вых стимулов.

Проще говоря, высокий у вас болевой порог или низкий - зависит от того, каким образом ваш мозг реагирует на те или иные раздражи­тели (давление, температуру и т.д.).

Дело в самом устройстве вашего мозга - на что и как он запрограммирован генами. А у других людей - другой мозг и, соответственно, другие программы и настройки.

Вот почему полагаться на самоотчёты людей, рассказывающих о своём «чувстве боли», абсо­лютно бессмысленно - мы просто не сможем эти данные корректно интерпретировать.

Так что в научных лабораториях используются разные хитрые приёмы, чтобы узнать, какова бо­левая чувствительность человека на самом деле.

Например, есть следующий способ опреде­ления болевой чувствительности. Испыту­емого просят прикоснуться к специальной колбе, наполненной горячей водой (впечат­ление, что кладёшь руку на раскалённую пли­ту, только, к счастью, соответствующего ожо­га на коже не возникает).

После этой экзекуции мозг человека естес­твенно тут же создаёт чувство боли, а в ор­ганизме запускается стрессовая реакция. Да­лее исследователи замеряют мигательный рефлекс и время, когда он восстанавливается после произведённого стрессового воздей­ствия.

Чем быстрее мигательный рефлекс прихо­дит в норму, тем вышеу данного испытуемого болевой порог. Если же мозг подопытного долго не может взять под контроль мы­шечный тонус своих век и вернуть его к нормальным показателям, то считается, что у такого человека низкий болевой по­рог.

Теперь представьте себе двух людей с раз­ным болевым порогом (уровнем переноси­мости боли):

• один имеет высокий болевой порог, то есть, чтобы сделать ему больно, на­до постараться;

• а другой - низкий, и испытывает боль при самых незначительных, казалось бы, воздействиях.

Повлияет ли это, отнюдь не очевидное, био­логическое обстоятельство на то, какой че­ловек вырастет из ребёнка, имеющего подоб­ные генетически обусловленные особеннос­ти?

Да, повлияет. И последствия будут весьма зна­чительные...

Во-первых, понятное дело, травматизм. Че­ловек с высоким болевым порогом вряд ли станет проявлять избыточную осторожность, ведь его не пугают последствия его нелов­кости - ну, упадёт, ну, ударится, ну, сломает что-то.

Если не больно, то и не страшно, а если не страшно - то держите нас семеро.

Как следствие, такой человек будет чаще дру­гих нарываться на неприятности - ввязы­ваться в драки или другим образом риско­вать собственным здоровьем, ну и как след­ствие - беспокоить МЧСников, регулярно на­ведываясь в травмпункт.

Напротив, если у вас низкий болевой порог, то вы будете аккуратны и предусмотритель­ны. Ваш мозг запомнит все ситуации, где вы травмировались, и научится на автомате прогнозировать вероятные негативные по­следствия - где вы ещё можете обо что-то удариться, на что-то напороться, порезаться, упасть и т.д.

Казалось бы, мелочь, правда?.. Но это не совсем так, особенно если мы подумаем о последствиях, к которым приводит та или иная форма поведения - «бесстрашная» (при высоком болевом пороге) и «избегающая» (при низком болевом пороге).

Сейчас мне вспомнилась одна пациентка из Клиники неврозов. Она поступила к нам на отделение из НИИ скорой помощи им. И.И. Джанелидзе после очередной неудавшейся попытки самоубийства.

Надо сказать, что эта девушка к своим двад­цати с небольшим годам имела уже достаточ­но богатый «послужной список».

В анамнезе у неё числился десяток попыток самоубийства. Как правило, она просто реза­ла себе руки, но, по её словам, покончить с собой цели не ставила - «просто так». В этот раз, впрочем, она проявила изобретатель­ность и зачем-то прыгнула с балкона четвёр­того этажа.

Кроме того, она уже дважды становилась жер­твой сексуального насилия, и всякий раз по­тому, что оказывалась «не с теми людьми и не в том месте» (цитата). О чём, впрочем, рас­суждала достаточно спокойно и даже «по-фи­лософски».

Ещё одним проявлением загадочности её на­туры был тот способ, которым девушка сни­мала стресс после очередного конфликта с матерью (а случались они регулярно): она прижигала свои руки сигаретами.

В общем, и на запястьях, и тыльной стороне ладони было, что посмотреть - шрамы, шра­мы и ещё раз шрамы.

Вам, вероятно, всё это может показаться су­щим безумием. Но в диагнозе тяжёлого пси­хического расстройства (шизофрении или маниакально-депрессивного психоза) психи­атрами моей пациентке уже было множест­во раз отказано. Расстройство было призна­но пограничным - психопатия.

Что ж, думаю, вы уже и без всякой колбы до­гадались, что с болевым порогом дела у этой моей пациентки обстояли неважно. Но сей­час я хочу обратить ваше внимание на ещё один немаловажный факт, который, несмотря на всю свою незатейливость, думаю, неплохо взбодрит ваши моргательные автоматизмы. Моя пациентка регулярно укладывалась в больницу с диагнозом «сотрясение мозга». Я, конечно, не мог не уточнить:

- А это у вас не первое, надо полагать, паде­ние с высоты, раз столько сотрясений... От­куда ещё прыгали?

- Не, не прыгала, - отвечает. - Это всё на кухне.

- На кухне? - удивился я.

Мне представились какие-то совершенно драматические события - взрывы кухонных плит, скользкий, залитый водой пол, обру­шение потолка...

- Да, - безучастно ответила она, - о дверцу шкафчика.

- В смысле?..

- Ну, шкафчик такой - над раковиной. Пони­маете? - с некоторым сомнением в моей ра­зумности уточнила она, и решив, видимо, больше не рисковать, принялась объяснять как глухонемому: - Когда вот так посуду мо­ешь, а дверца шкафчика открыта, она свер­ху, и ты поднимаешь голову вот так, - она продемонстрировала соответствующее дви­жение.

- Семь раз?! - не удержался я (столько сотря­сений ей поставили невропатологи).

- Нет, ну не семь... - она задумалась. - Боль­ше, конечно. С госпитализацией что-то вро­де того, да - семь, восемь, может быть...

Теперь внимание: представьте, что у вас есть кухонный шкаф над мойкой, вы забыли зак­рыть дверцу и в порыве гигиенического эн­тузиазма напоролись на неё головой. При­чём не просто напоролись, а разбили свою единственную и ненаглядную голову так, что вас пришлось госпитализировать.

Какова вероятность, что вы столкнётесь с этим шкафом в лобовой атаке ещё раз? Ду­маю, она невелика. Но даже если это вдруг, по каким-то мистическим причинам, и прои­зойдёт, то после этого вы, вероятно, демон­тируете этот злосчастный шкаф - на всякий случай и от греха подальше (кстати, именно это я и посоветовал потом сделать матери моей пациентки).

А здесь - регулярно! Бац-бац-бац! И как ми­нимум семь раз с сотрясениями мозга! Как вам?..

Мозг моей пациентки не производил чувства боли (хотя она и уверяла, что боль чувствует и не любит, когда ей больно). Но если бы боль была по-настоящему ощутимой, то она бы сыграла роль отрицательного подкреп­ления и возникли бы соответствующие - оборонительные условные рефлексы.

Девушка перестала бы прижигать себя сига­ретой, шинковать свои руки острыми пред­метами и заблокировала бы уже, наконец, же- лезобетонно это своё роковое движение го­ловы, которое она мне и сейчас - на при­ёме - так лихо продемонстрировала.

Но нет... Она раз за разом решительно шага­ла на те же самые грабли.

Если бы всё это происходило в дикой приро­де, как вы думаете, долго бы животное с та­ким генетическим дефектом протянуло? Ви­димо, нет, что и позволяет нам говорить, что мы имеем дело с ослабленным (изменённым) индивидуальным инстинктом самосохране­ния.

ДЕКЛАРАТИВНАЯ ПАМЯТЬ В «ПРОЦЕДУРНОМ КАБИНЕТЕ»

Самая опасная вещь в психологии - это самоот­чёты. К сожалению, всё, что мы можем сказать о себе, говорим мы сами, а это значит, что то, каковы мы, влияет на то, что мы говорим о се­бе. Короче говоря, это порочный круг самозаб­луждений.

Поэтому, если вы спросите у человека, боится ли он, например, врачей и уколов, а он ответит вам, что «очень», да и в самом деле падает в обморок при виде таблички с надписью «процедурный кабинет», это ещё вовсе не значит, что у него низкий болевой порог.

Да, наш мозг - штука причудливая. Так, например, нейробиолог, профессор Нью-Йоркского универ­ситета Джозеф Леду в своё время проводил со­вместные исследования с Майклом Газзанига на расщеплённом мозге12 и заметил следующую немаловажную деталь...

Оказалось, что если вы предъявляете некий эмо­циональный стимул лишь правому полушарию мозга (допустим, видео играющих панд или хронику ампутации конечности), то левое полушарие смо­жет описать возникающие у человека чувства, но не сможет сказать, что именно человек видит.

То, что у нашего правого полушария, прямо скажем, с языком проблемы, нам уже хорошо известно как раз благодаря работам Газзанига. Но это важный нюанс: левое полушарие такого испытуемого, не зная об истинных причинах тревоги (или ра­дости), способно осознавать эти чувства и даже как-то их себе объяснять.

Последующие исследования, проведённые в лабо­ратории Джозефа Леду, показали, что часть наших воспоминаний, действительно, фиксируется лишь в подкорковых областях - например, в так называемой амигдале (таламусе), а другие - в корковых структурах, вовлекающих височную долю, ответственную за речь и язык.

То есть о чём-то мы помним, но не осознаём этого, а о чём-то помним и на сознательном уровне, и по­тому можем об этих воспоминаниях рассказать. Для обозначения этих двух видов памяти учёные используют специальные понятия:

• процедурной памяти (памяти на действия, по­веденческие шаблоны и эмоциональное зна­чение стимулов)

• и памяти декларативной (памяти, которая не только хранит ваши воспоминания, но и по­зволяет вам обращаться к ней сознательно, целенаправленно).

Представьте себе: вы врач и у вас есть пациентка, страдающая тяжёлой формой амнезии. Каждый раз, когда вы заходите к ней в палату, вам при­ходится заново ей представляться, потому что она вас не помнит и не узнаёт.

На следующий день вы входите в палату и протя­гиваете своей пациентке руку. Она вас снова не уз­наёт - вам в очередной раз придётся рассказывать, как вас зовут, кто вы и зачем пришли. Но вот руки она вам больше не подаст. То есть, её таламус (миндалина) помнит, что вы - источник боли, но, в то же время, на уровне коры - полная неопре­делённость.

Думаете, что это свойственно только людям с бо­лезнью Альцгеймера? Нет.

мол, ужас-ужас, врачи-врачи, укол-укол, кровь... Чувствуете, сколько осознанных мыслей? Какой шторм, так сказать, декларативной памяти?

Но что в этих ситуациях происходит с его подкор­ковыми структурами на самом деле? Тревожит­ся ли его амигдала пред лицом агрессивного, во­инствующего шприца? Не факт. То есть в реаль­ности, вполне возможно, болевой порог у такого «труса» как раз очень высокий.

За формирование физической боли отвечают наши подкорковые структуры и страх они вызывают неосознанный, спонтанный, рефлекторный, если хотите, а не после прочтения надписи «Проце­дурный кабинет» и последующих сознательных фантазий на эту тему.

Вот почему не стоит удивляться подобной непос­ледовательности: человек, вроде бы, боится вра­чей, болезней, травм и вообще «всего-всего», но это совершенно не мешает ему бесшабашно гонять на мотоцикле, лазить по отвесным горам, носиться на скейте по пересечённой местности и совершать ещё тысячу прочих безрассудств, на которые субъект с нормальной (то есть, тре­вожной) амигдалой и по-настоящему низким бо­левым порогом никогда бы не решился.

На самом деле, у описываемого мною лихача вы­сокий болевой порог, и его амигдала не видит опас­ности ни на высоких скоростях, ни в условиях аг­рессивной внешней среды. Почему? Потому что такое вот слабое проявление в данном мозгу ин­дивидуального инстинкта самосохранения...

Так что не удивляйтесь, что многие «мыслители» «шизоиды» будут рассказывать вам о том, что боль - «это так ужасно» (или вы сами, будучи «мысли­телем», так думаете). На самом деле, всё это лишь плод работы корковых отделов головного мозга - наведённые, так сказать, страхи, не обусловленные врождённой психофизиологической конституцией.

Во-вторых, ориентация в окружающем ми­ре. Допустим, что естественное чувство бо­ли не помогает вам ориентироваться в окру­жающем мире, не даёт вам нужных, подсоз­нательных подсказок - где действовать осто­рожнее, где аккуратнее, где деликатнее.

Очевидно, что эта своего рода слепота чре­вата возникновением опасных для вашей жизни ситуаций - вы будете вечно ввязы­ваться в какие-то передряги, лезть туда, где опасно, да ещё и без страховки (зачем вам страховка, если вы не боитесь последствий своих действий?).

Если это ваш случай, но вы всё-таки ещё жи­вы, то вам, судя по всему, как-то удалось ком­пенсировать этот «дефект» своей психики. Что же позволило вам выжить в этом мире, если на физиологический и оберегающий вас страх боли вы рассчитывать не можете?

Скорее всего, вы научились просчитывать и запоминать ситуации, в которых можете столкнуться с возможными неприятностя­ми. Да, там, где не помогает физиология, приходится полагаться на рассудок - «ана­литический ум».

Скорее всего, вам было не особо больно, ког­да вы упали на прогулке и расшибли коле­но. Но вполне возможно, что вас напугала реакция вашей мамы, которая впала из-за этой «мелкой царапины» в панику и устро­ила вам за это отлуп с головомойкой, а са­мое печальное - лишила вас возможности вдоволь позаниматься тем, что так для вас важно и интересно.

- Что ты творишь?! Куда опять залез?! По­чему под ноги не смотришь?! У меня из-за тебя когда-нибудь сердце разорвётся! Ника­ких тебе больше динозавров, понял?!

Разорвётся у неё сердце или нет - вас в ва­ши пять лет вряд ли волновало. Но вот ос­таться без нового динозавра - это риск сущес­твенный... Что ж, придётся теперь просчи­тывать траекторию своего бега, чтобы не напороться... на мамино негодование.

Впрочем, рассудительность, с другой сторо­ны, скоро поможет вам научиться скрывать от мамы полученные травмы - тоже выход. В общем, зачем чувствовать, если можно ду­мать? И да, мы развиваем соображаловку и всё больше превращаем себя в «мыслителя».

Впрочем, и это ещё не все следствия...

В-третьих: любопытство и новаторство.

Представьте, что вы ребёнок с высоким по­рогом боли и вам предлагают вписаться в ка­кую-нибудь авантюру - прыгнуть с обрыва, залезть в какую-нибудь трубу, подебоширить в заброшенном здании, построить на дереве шалаш, поджечь сухую траву, расплющить па­троны под колёсами электрички, ну и мало ли что ещё...

Вероятно, подобные эксперименты вас вряд ли вдохновят. Вам будет тревожно, потому что ваша амигдала хорошо знает, чем закан­чиваются падения, удары, ожоги и прочие подобные несчастья. Для неё, благодаря низ­кому болевому порогу, все эти «приключе­ния» уже не раз заканчивались самым насто­ящим ужасом и стрессом.

Но если вы ребёнок с высоким болевым по­рогом и ваша кора безраздельно властвует над подкоркой, то вам, разумеется, все эти несчастья неведомы.

Ну, подумаешь - руку ударил, ногу сломал. Не­приятно, конечно, но мозг не фиксирует на рефлекторном уровне тех обстоятельств, в ко­торых данная неприятность случилась, а по­тому и на будущее особых выводов он не де­лает.

Зато вам крайне любопытно - обрывы, за­брошенные здания, патроны, костры, несу­щиеся поезда! Ничего (а точнее — индивиду­альный инстинкт самосохранения) не сдер­живает вашу поисковую активность.

Поэтому когда вы видите какой-то лаз, разва­ливающееся здание, песочный карьер, бес­хозные предметы и деревья, на которые мо­жно забраться, а тем более настоящее ору­жие (!), вы загораетесь энтузиазмом.

Вы чувствуете невероятный азарт, драйв, предвкушая встречу с чем-то новым и неиз­вестным! И да, в этом вам товарищ с низким болевым порогом (и выраженным инстинк­том самосохранения) - не товарищ. Нужно искать кого-то побойчее, поживее и побезум- нее! Иначе скучно...

Формируется ещё один поведенческий пат­терн:

• один стремится к проверенным и по­нятным ситуациям, а новое его пугает и напрягает,

• другой, напротив, жаждет приключе­ний (причём, сразу на все точки), всё неизведанное будоражит его чувства

и вызывает предвкушение исследова­тельских восторгов.

Простая вроде бы вещь - болевое ощущение. Но если у двух особей оно разное, то и схе­мы поведения у них будут существенно разли­чаться. А их психологические типы, после всех стадий взросления, окажутся в чём-то диаметрально противоположными.

Когда один ребёнок постоянно лезет в дра­ку, а другой ищет любые способы, чтобы её избежать, можно быть уверенным, что взрослые из этих детей вырастут разные.

Да, все мы «родом из детства», но наше дет­ство родом из наших генов.

Когда одному хочется экспериментировать, а другому нужно, чтобы всё было понятно, предсказуемо и знакомо, последующие отли­чия в психологических типах неизбежны. И так далее, далее, далее...

То есть, в основе лишь причудливая игра ин­стинкта самосохранения, основанная на впол­не понятных психофизиологических осо­бенностях, а в результате получаются со­вершенно разные люди, которым будет очень непросто понять друг друга, потому что и сам окружающий их мир они воспринимают по- разному.

ЯВНОЕ ТАЙНОЕ

Возможно, это звучит просто - «болевой порог». Мы же все знаем, что такое боль, а ещё мы знаем, что может быть «не больно», «больно» или «очень больно». Но за всей это очевидностью скрывается . нечто, что нам действительно трудно понять.

Первая проблема состоит в том, что чувство боли, как я уже сказал, это вещь субъективная. Боль, которую вы испытываете, не связана напрямую с тя­жестью фактических повреждений органов и тка­ней.

Боль - это нечто, что производит наш мозг, так же как он производит чувства или мысли. Но чувства и мысли не измеришь никаким прибором и с болью, на самом деле, то же самое. Врачи вынуждены полагаться на самоотчёты пациентов, а это пре­дельно субъективная вещь, и врач всегда имеет это в виду.

Как вы, наверное, знаете, инфаркт сердца, как правило, сопровождается приступом острой боли за грудиной (иногда она бывает совершенно не­стерпимой). Закупорка коронарного сосуда, кро- воснабжающего сердце, приводит к острой не­хватке кислорода в сердечной ткани, начинается её некроз, о чём соответствующие нервные окончания и сообщают непосредственно в мозг. В результате возникает болевое ощущение.

Но и иннервация сердца у каждого из нас име­ет индивидуальные отличия. В результате - кто- то корчится от боли, хотя у него всего лишь ми­кроинфаркт, который никакой существенной опас­ности для жизни человека не представляет.

А другой переживает тяжелейший инфаркт, пора­зивший обширные области сердца, и даже не до­гадывается об этом - просто, например, резко возникла одышка, появилось неприятное чувство тяжести за грудиной, но никакой ощутимой боли.
О том, что у такого человека был инфаркт, врачи узнают лишь потом, обнаруживая соответствующие рубцы на сердечной мышце во время планового обследования. Да, человек переходил свой ин­фаркт на ногах и даже не подозревал об этом.

Или другой пример: многие пациенты мучаются от тяжёлых, изнуряющих, хронических болей. Они обследуются у всех врачей, каких только можно себе представить, но никаких поражений тканей и органов у них не обнаруживается.

Когда же, наконец, такой пациент доходит до пси­хиатра, а тот понимает, что имеет дело с «ма­скированной депрессией» (один из видов депре­ссивного расстройства), то всего лишь через две недели терапии антидепрессантами мы видим полное исчезновение этих болей, которые мучали человека до этого годами.

Саму депрессию лечат долго, но боли проходят быстро. Почему? Потому что эту боль создавал страдающий депрессией мозг пациента, она лишь ощущалась им в теле. Антидепрессанты действуют достаточно быстро и симптом уходит, последующий приём лекарства нужен для того, чтобы депрессия, лишь проявляющаяся такими телесными болями, не вернулась.

Этим же объясняется и феномен так называемых «фантомных болей», когда у человека болит от­сутствующая (ампутированная) рука.

То есть руки у человека нет, а он дико страдает, например, от боли в суставах большого пальца. Как такое может быть? Очень просто: когда ему ампутировали руку, ему, конечно, не стали удалять ещё и фрагмент мозга из постцентральной изви­лины, где эта рука запечатлена как элемент «схемы тела» (это было бы слишком жестоко).

Именно там - в этом участке мозга - и возникают ощущения, которые вы, как вам кажется, испы­тываете в руке, но на самом деле вы эти ощущения на руку лишь проецируете13.

Вторая проблема состоит в том, что боль не только субъективный фактор, но ещё и психологический. То есть, переживание боли (то, как вы её ощущаете, воспринимаете, как к ней относитесь) само по себе имеет колоссальное значение для вашей психики.

Это, я полагаю, тоже звучит несколько странно. Но что поделаешь? Мозг машина, с одной стороны, загадочная, с другой - весьма, должен вам ска­зать, «логичная» (только у него своя логика, понять которую не так-то просто).

Например, всякий раз, когда вам приходится рас­ставаться с крупной денежной суммой, в вашем мозгу активизируются так называемые «центры боли» (учёные обнаружили это с помощью фМРТ).

Но ваш мозг не знает, куда бы ему эту боль спрое­цировать, поэтому вы просто испытываете тревогу и сильный психологический дискомфорт. Но каким образом денежный вопрос может активизировать нейрофизиологические центры боли?!

Это действительно странно, но если вы хорошенько задумаетесь о том, что значит для вашего мозга расставание с деньгами с психологической точки зрения, то увидите, что всё тут вполне «логично».

Деньги накрепко связаны в нашем мозгу с идеей безопасности и защищённости. Представьте, что у вас - вдруг! - совсем не осталось денег - вообще никаких и никак. Ни на еду, ни на крышу над го­ловой - абсолютный ноль.

Что вы испытаете?.. Правильно, у вашего инстин­кта самосохранения начнётся самая настоящая истерика, потому что ваша жизнь оказалась под уг­розой. Ну и какой центр ему в мозгу активизиро­вать? Тот, что с инстинктом самосохранения связан напрямую - «центр боли».

А теперь вернёмся к «процедурному кабинету»... На самом деле, многие из нас боятся боли, про­сто потому, что они очень художественно её се­бе представляют - в красках, так сказать. То есть способны порождать в своём мозгу такие чудо­вищные картины, что умирают загодя.

Понятно, что нет ничего приятного в этих меди­цинских процедурах: сдача крови на анализ, пунк­ция, посещения стоматолога или что-то ещё в этом роде. Но укол - это, прошу прощения, просто укол. Никто от этого ещё не умирал.

Однако, человек с богатым воображением (и за­частую с мощным, как ни странно, мышлением) способен создать в своём мозгу такое гигантское напряжение по поводу предстоящих ему медицин­ских манипуляций, что любой укол покажется ему выстрелом в затылок из гранатомёта.

Почему такие пациенты падают в обморок ещё до того, как игла к ним прикоснётся? Разве же дело в реальном чувстве боли? В фактическом болевом пороге? Нет, конечно. Дело в их воображении, в нервно-психическом напряжении, а это вовсе не то же самое, что физиологический болевой порог.

В других ситуациях, когда такой человек не думает о том, что ему, возможно, будет больно, он боли и не испытает, хотя к тому есть все, так сказать, основания.

То есть если он не создаст предварительно соот­ветствующей «болевой доминанты» в своём мозгу, он, из-за высокого (на самом-то деле) болевого порога, существенного дискомфорта не испытает.

Поэтому бессмысленно спрашивать у человека, боится ли он боли. Просто уточните у него, между делом, как часто он получает травмы, порезы, занимается ли каким-то опасным видом спорта...

И если выяснится, что травмы и порезы - это для него обычное дело, а сам он любит бокс и приходит в щенячий восторг при виде коллекции холодного оружия, то, поверьте, всё у него с болевым порогом в полном порядке - как Джомолунгма!

Не случайно, тот же Фредерик Пёрлз любил пов­торять: «Не слушайте, что они говорят, смотрите на то, что они делают». Очень верное, надо при­знать, замечание.

Валюта иерархии

Потом он обнял меня: человек, умеющий обнимать, — хороший человек. ОРХАН ПАМУК

Будем считать, что с физиологией инстинк­та самосохранения нам всё более-менее по­нятно. Всё-таки это биология, инстинкты, ре­флексы... А какова, в таком случае, психофи­зиология нашей с вами социальности? Тут, наверное, странно нечто подобное обнару­жить.

Но нет, и тут всё тоже самое - физиология, рецепторика и тренировка мозга.

То, что мы с вами приматы, надеюсь, понят­но. А каким образом наши ближайшие род­ственники - шимпанзе, бонобо и прочие го­риллы - выстраивают свои социальные связи?

Учёные-этологи пролили свет на этот воп­рос: главный инструмент создания и регу­лировки социальных отношений в группе приматов играет груминг (то есть - взаим­ное вычёсывание).

«Груминга без какой-либо цели просто не су­ществует, - пишет выдающийся приматолог Франс де Вааль, и добавляет: - Всякий гру­минг имеет политический подтекст».

Долговременные и кратковременные сою­зы, дружба «с» или дружба «против», распре­деление пищи и передача навыков - всё это с математической точностью коррелирует с плотностью телесных контактов между чле­нами группы.

И не думайте, что причина последующего взаимного расположения потёршихся друг о друга обезьян - это некое абстрактное и раци­ональное чувство благодарности за вычесан­ных блох: мол, спасибо, друг сердечный, что вычесал, а то совсем закусали! Нет, конечно.
Причина в тех положительных эмоциях, ко­торые испытывают обезьяны после произ­ведённого над ними груминга. И эмоции эти возникают, конечно, не «по здравому рассуж­дению» и не «по доброте душевной», но по строгим нейрофизиологическим - точнее, нейрогуморальным - механизмам.

Поглаживание, покусывание, пощипование и прочие «телячьи нежности» побуждают специфические области мозга примата (ги­пофиз, гипоталамус и т.д.) запустить целый каскад гормональных реакций - в частности, выработку окситоцина и эндорфинов.

Эти гормоны удовольствия, радости, спо­койствия и близости между членами стаи, вы­рабатываемые организмом в ответ на погла­живания, и есть те «скрепы», на которых дер­жатся наши социальные связи. Мы ведь то­же приматы - не будем забывать об этом.

Возможно, после этого вас не удивит тот факт, почему рукопожатия, объятия, похлопыва­ния по плечу и прочие прикосновения - это то, чему политиков и менеджеров по продажам учат в первую очередь.

Действительно, если вам удаётся прикос­нуться к человеку, у него инстинктивно во­зникает к вам чувство доверия. Спасибо эн- дорфинам животворящим!

Посмотрите как здороваются руководители стран на всех этих своих бесконечных (и, в целом, совершенно бессмысленных) самми­тах: они хватают друг друга под руки, обни­маются, тянут к себе, треплют за плечо, хва­тают со спины и т.д., и т.п.

Прямо какая-то счастливая обезьянья свора - не дать не взять!

Просто проходя мимо, они считают своим долгом прислониться к товарищу по поли­тическому истеблишменту, приобнять его и помацать. Думаете, это всё бесконечное за­тискивание происходит из-за большой и чис­той любви президентов и премьер-минис­тров друг к другу? Чувств сдержать не могут?

Нет, конечно. Это банальная манипуляция, основанная на психофизиологии: потискал человека, отгрумил его, так сказать, по пол­ной, - и пожалуйста, делай с ним всё, что тебе заблагорассудится, он уже «весь твой».

• В социальных группах шимпанзе гру­минг играет роль главной «валюты». Причём, в обычное время шимпанзе практически всё своё свободное вре­мя затрачивают на груминг тех, кто входит в их группировку («группу вли­яния» внутри большой стаи).

Таким образом, они постоянно под­держивают контакт с теми обезьяна­ми, на чью помощь и поддержку они могут рассчитывать. Неслучайно млад­шие (стоящие ниже по рангу) обезья­ны предсказуемо больше и чаще вычё­сывают старших, нежели наоборот.

• Однако, когда в социальной группе шимпанзе начинается подготовка к изменению «в руководстве» и «группы влияния» схлёстываются друг с другом в борьбе за будущее лидерство, ситу­ация меняется.

В такой напряжённой политической ситуации самцы, по данным исследо­ваний Франсуа де Вааля, затрачивают на груминг своих противников (или обезьян, входящих в противополож­ную «группу влияния») больше 20% времени.

Это и понятно, сейчас им нужно за­добрить потенциальных соперников, склонить кого-то из них на свою сто­рону - в общем, обеспечить себе под­держку в стане врага, снизить соб­ственные риски, которые могут воз­никнуть во время следующих потасо­вок и перетасовок на обезьяньем Олимпе.

Теперь приглядитесь повнимательнее к тем самым мировым саммитам, посчитайте все эти взаимные обнимашки и курс теоретиче­ской политологии можно будет смело про­гулять - всё и так видно, на глаз.

Впрочем, понятно, что любой признак в при­роде варьирует. Соответственно:

• есть особи, которые от природы по­лучают большее удовольствие, стано­вясь объектом обнимашек,

• а кому-то это не так важно, не так при­ятно и не так этого хочется;

• плюс к этому, кто-то получает боль­шое удовольствие от того, что он ко­го-то обнимает - так пальцы и чешут­ся у него кого-нибудь загрумить,

• а кто-то, наоборот, удовольствия от груминга соседа не получает и тяги соответствующей не испытывает.

Эти индивидуальные отличия обусловлены генетически: у кого-то подобно рода раздра­жители вызывают мощную гормональную реакцию, а у кого-то относительно низкую.

В результате, одни приматы обладают боль­шим количеством «социальной валюты» и большей потребностью в такой «валюте», а другие, наоборот, ведут образ жизни более изолированный - мало производят этой «ценности», и сами на меньшие её «суммы» рассчитывают.

СМЕШНАЯ «ПРАВДА» И «ЛОЖЬ»

Фридрих Ницше говорил, что человек - это един­ственное животное на земле, которое умеет сме­яться. Звучит, согласитесь, очень поэтично. Но это заблуждение.

Смеются, что первым доказал этолог Джек Пан- кснип, многие виды млекопитающих. Причем от приматов - до крыс (впрочем, с последними Панкснипу пришлось повозиться: чтобы зафикси­ровать смех крысы ему понадобились специальные высокочастотные приборы).

Какова же нейрофизиологическая природа сме­ха? Что это за странная реакция и зачем она по­надобилась эволюции?

Все мы знаем, что смех возникает, например, ког­да нас щекочут. Но разве это не удивительно? Выдающийся нейробиолог Вилейанур Рамачандран предлагает над этим задуматься.

Почему мы испытываем щекотку, лишь когда нас касается другой человек? Мы же и сами постоянно дотрагиваемся до себя во всех возможных местах, но щекотки не чувствуем... Как так?!

Дело в том, что наш мозг создал в себе «схе­му» нашего тела14, и когда вы, например, при­касаетесь рукой к своим пяткам, он знает, что это вы - потому что и ваша пятка, и ваша ру­ка принадлежат одной «схеме тела» (таким образом он вас и опознаёт).

Иными словами, до тех пор, пока вы находитесь в замкнутом контуре своей «схемы тела», мозг подавляет реакции щекотки. В противном слу­чае, нам бы пришлось очень непросто: только представьте, сколько раз вы бы в ужасе просы­пались среди ночи от того, что вас «кто-то» трогает?

Однако, когда нас касается другой человек, на которого наша «схема тела», понятное дело, не рас­пространяется, мозг как бы говорит нам:

«Эй, нас трогают!». И говорит он с нами чувством щекотки, а мы в ответ смеёмся, радуя тем самым субъекта, решившего нас загрумить. Так что смех - это не какая-то случайная вещь, а очевидное явление социальной природы.
Нейробиолог и профессор психологии Мэриленд- ского университета в Балтиморе Роберт Провайн провёл ряд интересных исследований и выяснил: нам только кажется, что мы смеёмся над «смеш­ным» (например, когда смотрим комедии или что- то в этом роде), но на самом деле мы смеёмся в присутствии других людей.

Вероятность, что вы действительно посмеётесь над шуткой, увеличивается в 30 раз, если рядом с вами находится другой человек. То есть смех - это средство коммуникации между животными, а вовсе не какая-то глупая забава, придуманная эволюцией для личного пользования отдельно взятого субъекта.

Помню, как ещё во времена Перестройки мне удалось где-то раздобыть роман Владимира Войновича «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». Он тогда казался мне невероятно смешным, и я буквально не мог читать его в метро - хотелось смеяться в голос. Однако же, дома такого эффекта это произведение по­чему-то не производило...

Это казалось удивительным, но ничего странного, как выясняется, в этом не было. Всё дело - в со­циальных механизмах смеха.

Смех - это способ показать другим людям, что мы их понимаем, соглашаемся с ними, поддер­живаем их, что мы с ними «одной крови». Он

демонстрирует наши симпатии, эмоциональную вовлечённость в переживания другого человека. Неслучайно важнейшую роль в нейрофизиологии смеха играют «зеркальные нейроны» (именно поэтому смех, как и зевота, может быть настолько заразителен).

Но на самом деле, с нашим смехом всё не так просто, как может показаться на первый взгляд. Оказывается, смех смеху рознь, и наш мозг чрез­вычайно к этому чувствителен: он знает, когда мы смеёмся, что называется, от души, а когда мы лишь делаем вид, что нам смешно, то есть пытаемся обмануть собеседника.

каким образом наш мозг реагирует на то, как го­ворит другой человек. Но широкую известность ей принесли именно исследования реакций нашего мозга на смех другого человека.

Ниже, на рисунке №3, вы видите сдвоенную томо­грамму мозга человека, слушающего смех.

В исследовании Скотт испытуемым надевали на­ушники и транслировали через них различные звуковые сигналы, среди них были и разные виды смеха - как наигранный смех, так и естественный. И вот, что выяснилось:

• когда испытуемые слышали в наушниках естес­твенный и спонтанный смех, реагировала их слуховая кора, причём в очень специфических областях, которые словно бы специально для этого и предназначены;

• когда же испытуемым транслировали в на­ушники неискренний смех (так мы смеёмся, «потому что надо» - например, для создания благоприятного впечатления о себе), у испы­туемых, напротив, акти-визировались зоны мозга, ответственные за интеллектуальную деятельность - то есть, их мозг чуял неладное и пытался разгадать истинные мотивы того, кто решил обмануть его наигранным смехом.

Примечание: зоны, активизирующиеся при воспрятии ес­тественного смеха обозначены штрихами, а зоны, активизи­рующиеся при восприятии наигранного смеха обозначены чёрным цветом.

Иными словами, наш мозг всегда пытается разгадать истинную причину смеха, который мы слышим. И он делает это автоматически, если смех естественный, а если нет, то он анализирует ситуацию, стараясь уловить контекст - что значит этот смех, почему человек смеётся, чего он хочет этим добиться, какая у него цель? Очевидно же, что неспроста!

Теперь представьте, что мозг одних людей живо откликается на естественный смех - такими уж чуткими они родились, а мозг других людей - нет, и поэтому они вынуждены всё постоянно анали­зировать, подозревая, понятное дело, в происхо­дящем что-то неладное.

Очевидно, что психологический контакт у таких людей с их партнёрами будет сильно отличаться:

• в одном случае, он сам собой окажется естес­твенным, спонтанным, открытым и доброже­лательным,

• а в другом - напротив, сдержанным, дистанци­рованным и слишком рациональным (с про­хладцей, так сказать).

И даже если человек, плохо отличающий естес­твенный смех от наигранного, сообразит, наконец, что смех его собеседника свидетельствует о хо­рошем расположении духа и не служит цели ввес­ти кого-либо в заблуждение, сам он теперь за­смеётся не потому что «заразился» этим смехом от собеседника, а через-сознательно - наигранно и неестественно.

Как вы понимаете, это не слишком способствует спонтанному взаимопониманию, а потому «соци­альный микроклимат» вряд ли улучшится.

Ещё одна проблема, которая тут возникает, связана с пониманием (или непониманием) социального контекста ситуации:

• если ваш мозг восприимчив к эмоциональным сигналам, исходящим от окружающих, то, вы с большей вероятностью окажетесь с ними «на одной волне»;

• если же ваш мозг подобной чувствительностью не обладает, то есть шанс, что будете вести себя не так, как от вас ждут другие люди.

Большинству из нас, например, не надо объяснять, что на похоронах не следует смеяться, зависать в мобильных приложениях или спрашивать род­ственников усопшего, где они собираются провести отпуск. Скорее всего, мы и без рационального анализа данной ситуации посчитаем это несколько неуместным.

Но если ваша чувствительность к контексту ситуации не так хороша, как у других, то вам придётся специально над ней поразмыслить, чтобы не попасть случайно в неловкое поло­жение.

«Так... Похороны. Умер человек. Наверное, это опечалило его близких и сейчас они не в настроении обсуждать результаты футбольного матча "Лиги чемпионов"», - рассудив таким образом, вы пой­мёте, как вам нужно себя вести.

То есть действовать вы будете не «по зову сердца» (который в себе просто не чувствуете) - не потому, что другие люди вам дороги и вы разделяете их чувства, а исходя из таких вот рациональных объяснений ситуации.

Впрочем, вы же можете на что-то отвлечься, за­думаться о чём-то другом... И вот уже недовольное шиканье отвлекает вас от просмотра мимишных фоток в инстаграме.

«Что-то явно пошло не так!»

Уже на выходе с кладбища вы слышите, как о вас судачат участники мероприятия: «Насколько же надо быть бесчувственной скотиной, чтобы ржать с телефоном в руках, когда гроб с телом покойного опускается в холодную твердь земли!».

«А-а-а, теперь, вроде, понятно, что они так шипе­ли... Всё встало на свои места! Блин».
С другой стороны, всё это, опять-таки, не настолько однозначно. Представим себе человека с такой вот очевидной, казалось бы, асоциальностью, но который по каким-то другим причинам (а не ради общения самого по себе) считает необходимым построить эффективные отношения с другими людьми.

Причины на это у него могут быть самые разные:

• амбициозные цели (например, на Марс по­лететь - тут один не управишься),

• желание всеобщего восхищения («Я - звезда! Хлопайте мне, хлопайте!»),

• потребность удовлетворения хитроумных се­ксуальных фантазий,

• или, быть может, от этих других людей зависит его выживание (в армии, скажем, или тюрьме).

Тут, вроде бы, всё связано с другими людьми, но эти люди нужны человеку не сами по себе (как живые, чувствующие и переживающие существа), а как средство достижения поставленных целей.

Как сработают подобные асоциальные особенности организации мозга в этом случае? Оказывается, что эффект может быть даже лучше, нежели у тех лиц, которые жаждут обнимашек, социальной под­держки и прочих телячьих нежностей.

Как выяснили в нейропсихологической лаборатории уже упомянутого мною Ричарда Дэвидсона, вни­мание человека к деталям ситуации может су­щественно искажаться, если он слишком эмо­ционально воспринимает происходящее.

Поэтому люди, которые не испытывают соци­альных влияний и связанных с ними эмоций, зачастую оказываются весьма эффективны в построении продуктивных - под конкретную задачу - социальных отношений.

Они способны быть «социальными», но не потому, что их ведёт социальный инстинкт, а потому что они относятся к этим отношениям как к сложной шахматной партии.

Так что даже если нейрофизиологические меха­низмы социальности молчат в мозгу человека, как в той самой могиле, крест на его социальном успехе ставить рано.

Результатов в социальной игре он добьётся не «по наитию», а с помощью рационального просчёта соответствующих ситуаций, учитывая большое количество фактов о других людях - их поведении, интересах, слабых местах и т.д.

Так что если вы встречаете человека, который прекрасно с вами общается, вовремя говорит нужные слова, адекватно реагирует на ваши выс­казывания, это ещё не значит, что перед вами человек с хорошей «естественной социальностью» и выраженным «социальным инстинктом».

Вполне возможно, что вы имеете дело с человеком, который употребил весь свой мощный интеллект на то, чтобы просчитать возможные «ходы» в рам­ках вашего общения. Он учёл «последствия» этих «ходов» и саму ситуацию «на доске», просчитал её и нашёл решения, о существовании которых вы, возможно, даже не подозреваете.

Кстати, интеллектуальный аппарат у людей с та­кими нейрофизиологическими особенностями, действительно, может быть выдающимся. Им ведь общение с другими людьми не давалось само собой, им постоянно приходилось тренировать навыки реконструкции социальных ситуаций и дру­гих людей.

Там, где другие дети схватывали происходящее в межличностном взаимодействии инстинктив­но, на «интуитивном», так сказать, уровне, обла­дателю такого нейрофизиологического аппарата приходилось долго кумекать, составляя беско­нечные дважды-два одно с другим.

Но потраченные силы могут окупиться сторицей, если, конечно, у человека есть какие-то важные для него цели и задачи.

Склонность к объятьям (или, наоборот, от­сутствие соответствующей склонности) проявляется у детей уже в очень раннем возрасте.

Кто-то так и льнёт к старшим, мечтает об объятиях, просит, чтобы его погладили и за­целовали. А кому-то это совершенно безраз­лично и он тут же, едва попадёт в чьи-то объ­ятья, вырывается и бежит прочь, оставив не­задачливого взрослого, попытавшегося его загрумить, в лёгком недоумении.

Теперь представьте, что один субъект с дет­ства хочет чувствовать тепло другого чело­века, ощущать его объятья, поэтому ему важ­но, чтобы у «значимого другого» было хоро­шее настроение, чтобы он с теплом к нему относился, был к нему расположен. А дру­гому ребёнку это совершенно не важно, а, мо­жет быть, даже неприятно, что его обнима­ют и тискают.

Понятно, что ребёнок, заинтересованный в том, чтобы его обнимали и гладили, будет учиться угадывать чувства и желания «значи­мых других». Потребность в эндорфине и окситоцине будет побуждать его подстраи­ваться под других людей, производить на них хорошее впечатление, заслуживать их внимание и похвалу.

Как вам кажется, насколько социальным ока­жется такой малыш, когда вырастет? Нас­колько он будет нуждаться в создании добро­желательной атмосферы поддержки, приня­тия и т.д.? Насколько он будет эмпатичен и сострадателен? Насколько хорошо он нау­чится понимать других людей и осознавать их мотивы?

Вполне естественно, что он вырастет весьма социально-ориентированным человеком. Сам нуждаясь в социальных связях, он будет мно­гое делать для формирования долгосроч­ных и доверительных отношений с други­ми людьми. Мечтая о том, чтобы в его «соци­альной группе» воцарилось всеобщее взаимо­понимание, он и сам приложит к этому нема­ло сил.

Но тут бы я, в очередной раз, предложил не слишком обольщаться: не надо питать ил­люзий - только высокий социальный ста­тус (проще говоря, власть) позволяет чело­веку получать всё это «добро и благо» в не­ограниченных количествах.

Вовсе не «за красивые глаза» другие люди ока­зывают нам поддержку, демонстрируют нам уважение и признание, доброжелательны к нам, проявляют эмпатию и внимание.

Они дают нам все эти «прелести», желая по­лучить в ответ наше расположение, а на-ше расположение нужно им только в том слу­чае, если оно само по себе в этом социуме чего-то стоит.

Что-то, конечно, из списка этого «богатства» можно получить и просто «за красивые гла­за». Но ненадолго - поматросят, так сказать, и бросят. А какую обезьяну другие будут стре­миться вычесать в любом случае, а не толь­ко в целях удовлетворения сексуальной пот­ребности?

Правильно, ту, что располагается выше по иерархической лестнице, обладает большим влиянием и властью. Так что, хоть субъект с выраженным социальным инстинктом и представляется внешне «милым и пушис­тым», лучше не забывать, что он может ока­заться весьма и весьма крепким орешком.

Мозг такого «социального животного» всег­да нацелен на вершину социальной пирами­ды: ему нужно «наверх», чтобы все его гру- мили. Вот почему такой тип пытается всё и всех организовать под себя, заставить (не  

мытьём, так катаньем) всех плясать, так ска­зать, под свою дудку.

Впрочем, он хочет большего: ему важно, что­бы другие не просто делали то, что ему нуж­но, а хотели (то есть испытывали желание) играть в эту его игру. Вот почему он не пыта­ется физически принуждать их к согласию со своими правилами, он ищет способы побудить участников «добровольно» вовлечься в его игру.
Сказанное не отменяет, впрочем, того фак­та, что это именно его пьеса (и ему это важ­но), а остальные участники взаимодействия находятся, таким образом, «снизу» (относи­тельно его «верха»).

В этом, впрочем, вся суть «лидерства»: оно возможно лишь по взаимному согласию, но не работает без «манипуляций» со сто­роны лидера.

Что ж, «не лидерам» остаётся утешаться лишь тем, что эти «манипуляции» лидеров ведут к взаимной выгоде всех участников взаимодействия. И это, в каком-то смысле, «лидера» морально оправдывает.

С другой сто­роны, о какой морали мы мо­жем говорить, если рассуж­даем с точки зрения фунда­ментальных нейрофизиологических процессов, а также притязаний эволюции на успех конкретно­го биологического вида, которому такая со­циальность очевидно способствует?  

Что ж, а теперь контрольный, так сказать, вопрос: захочет ли человек, обладающий по­добным психотипом, стать «Авраамом Лин­кольном» (ну или кем-то ещё в этом роде)?

Вне всяких сомнений! Так что перед нами классический пёрлзовский «невротик», нуж­дающийся в любви, социальной поддержке и уважении.

Ну а если мы посмотрим на другой полюс «социальности/асоциальности» и предста­вим себе человека, которому всегда было на­плевать что там в этой его группе происхо­дит, как и кто в ней друг к другу относится?

Что если он с раннего детства не испытывал никакого особого удовольствия от обнима- шек, да и сам никого и никогда обнимать не торопился?

Социальным вниманием и эмоциональным участием со стороны других людей он, ско­рее всего, будет обделён. Но, положа руку на сердце, ему «и не очень-то этого хоте­лось»: не нравлюсь я вам - и прекрасно, меньше будете ко мне приставать со свои­ми глупыми обнимашками.

Социальные связи и отношения будут зани­мать его куда меньше, чем других людей. При этом, его социальные компетенции, даже ес­ли они и окажутся неплохими за счёт сверх­мощного интеллекта, вряд ли покорят серд­ца других членов стаи.

Казалось бы, просто реакция на объятья... Вроде мелочь какая-то, правда? Но в резуль­тате навык прочтения чувств другого чело­века, способность понимать его желания и мотивы, умение выстраивать эмоционально- тёплые отношения с другими людьми у одного человека зашкаливают, а у другого - почти не формируются.

Индивиду с низкой потребностью в социаль­ном взаимодействии всё это социальное жи­тьё-бытьё, все эти «чувства», «душевные тер­зания», вполне возможно, будут даже в тя­гость. Всё, что нам непонятно, кажется стран­ным и неестественным, неизбежно вызыва­ет напряжение и раздражение.

Разговоры «ни о чём» и пустопорожнее «бла- бла-бла» - разве можно это вытерпеть? Ему и в голову не приходит, что некоторые лю­ди общаются «ни о чём» не ради каких-то пра­ктических целей, а просто потому, что, ощу­щая социальную общность с собеседниками, они чувствуют себя счастливыми.

Отношения с другими людьми он будет вы­страивать формальные: «деловые», «рабо­чие», «товарищеские», «конструктивные» - то есть рациональные, как «мыслитель» (по И.П. Павлову).

Необходимость коммуницировать с другими людьми «удовольствия ради» будет воспри­ниматься им как своего рода повинность, наказание, которое надо просто перетерпеть.

Такому человеку реально сложно поверить, что другие люди стремятся проводить вре­мя друг с другом не из-за недостатка ума и не по принуждению, и не поскольку «тради­ция такая», а просто потому, что им это нра­вится.

Как это может нравиться? - «мыслителю» не­понятно. Если «по делу», если ради какой- нибудь новой интересной информации, или обязательств ради, то - да, он готов потер­петь всех этих людей вокруг себя.

Но «просто так», а если ещё у них какие-то «дурацкие проблемы» - нет: это, как ему ви­дится, немножко попахивает безумием, пусть даже и лёгким.

То есть буквально один фактор, связан­ный с отношением к физическому контак­ту15, способен радикальным образом по­влиять на выраженность нашего социаль­ного инстинкта (или, как его ещё называют, иерархического инстинкта, инстинкта само­сохранения группы).

В результате, мы получаем реально разные типы людей. В каком-то смысле, это люди и правда с разных планет:

• у тех, у кого иерархический инстинкт выражен сильнее, будет больше соци­альных навыков (способность к взаи­мопониманию, эмпатии, чувственно­му сопереживанию, потребность в со­циальной поддержке и признании, уважении; они будут тяготиться, если другой человек в их присутствии рас­строен или обижен и т.д.);

• у тех, у кого социальный инстинкт (или инстинкт самосохранения груп­пы) выражен еле-еле, отношения с другими людьми будут носить боль­ше формальный характер, в их отно­шении к отношениям (прошу проще­ния за тавтологию) будет куда боль­ше «рациональности», «здравого смы­сла», «чёткости», что внешне может восприниматься их антагонистами по данному инстинкту как безразли­чие, чёрствость, холодность, безэмо­циональность, высокомерие и т.д., что не так.

Впрочем, обо всех этих особенностях и ню­ансах поведения разных нейрофизиологи­ческих типов мы поговорим чуть позже.

ДОЧКА КАК ПАПА

Сейчас мне вспомнилась одна программа из цик­ла «Всё решим! С доктором Курпатовым» на те­леканале «Домашний».

Тогда ко мне в студию пришла достаточно моло­дая женщина (буду называть её Татьяной), ко­торая только что пережила тяжёлое расстава­ние с мужем, а теперь стала постоянно срывать­ся на свою двухлетнюю дочь.

Муж, по словам Татьяны, был тем ещё типом... Заводила, балагур. Напьётся с друзьями, где- то полночи пропадает, а потом заявляется домой и смотрит так виновато и ласково, что чуть нимб над ним не светится. Просит прощения, сыплет нежностями, пытается обнимать, целовать.

Татьяна же - человек строгий и чёткий. Все эти объятья и причитания ей абсолютно безразличны, а когда от мужа пахнет алкоголем (хотя бы чуть- чуть) - то и вовсе отвратительны.

Она с ним договорилась, что он больше так делать не будет, и он, значит, должен слово держать. Обе­щал больше не выпивать с друзьями - не должен выпивать.

яна приняла решение незамедлительно - собрала его вещи и выставила их за дверь.

Спрашиваю её:

- Переживаете?..

- Нет, - отвечает она. - Слава богу, что ушёл. Все нервы мне истрепал, я бы больше сама не вы­держала.

- Хорошо, - говорю я. - А проблема тогда в чём?

- Проблема в том, что я больше не могу доверять своей дочери!

- В смысле? Ей чуть больше двух лет, правильно?

- Правильно, чуть больше двух, а ведёт себя как профессиональная обманщица! Чуть нашкодит, поймёт, что плохо поступила и сразу бежит ко мне - глаза такие круглые-круглые, жалостливые: «Ма­мочка, мамочка!», и давай меня за шею хватать, жаться, в глаза заглядывать, целовать...

- В общем, прямо как ваш муж, - продолжаю я.

- В точку! Один в один! - свирепеет Татьяна. - Всё это подлизывание, уси-пуси! Отвратительно. Я смо­трю на неё и думаю: ну как такое может быть, что ребёнок ещё совсем маленький, а уже знает, как врать, обманывать и подлизываться?!

Поскольку это не имеет особого отношения к делу, не буду пересказывать эту историю дальше. Пере­йдём сразу к выводам.

нежности. Да и не было никогда этого в её роди­тельской семье.

Страдала она от алкоголизма отца и от его руко­прикладства (поэтому такая реакция на запах алкоголя), а вовсе не из-за отсутствия объятий и поцелуев.

Муж ей, наоборот, попался такой, который очень в этих ласках нуждался. Ему всегда нужно было установить близкий эмоциональный контакт с дру­гим человеком, чувствовать, что рядом компания родных людей.

Этот дефицит (а в отношениях с Татьяной соот­ветствующий дефицит был налицо) он возмещал своими загулами - и с друзьями, и с женщинами. В общем, находил с кем поласкаться.

Татьяне всё это, понятное дело, было совершенно чуждо и даже дико. И то, что другие, возможно, сочли бы за счастье, у неё кроме напряжения и не­годования не вызывало.

То есть, сошлись в одной «ячейке общества» два предельно разных типа, выросших с разной пси­хофизиологией и ориентированных, соответ­ственно, на абсолютно разные форматы соци­ального взаимодействия.

В общем, развод этой пары был, по сути, пред­решён. Оба супруга, помыкавшись, пошли в отрыв и об этом уже не сожалели. Но Татьяна оказалась в своего рода ловушке, потому что их дочь унас­ледовала от отца ту же потребность в телесном и эмоциональном контакте, в обнимашках и ласке.

того, чтобы просто сгореть со стыда и провалиться под землю, пытается этими «уси-пуси» загладить свою вину, желая избежать заслуженного нака­зания.

Конечно, двухлетний ребёнок был уличён Татьяной в поведении, на которое он ещё в принципе не способен (в этом возрасте мы ещё отстаём в своём интеллектуальном развитии от шимпанзе).

Слишком сложную Татьяна придумала для своей дочери роль в своей конструкции социальной дей­ствительности. По крайней мере, не по возрасту. В действительности всё было, конечно, намного проще.

не видела. И объясняла всё просто: такая же лжи­вая уродилась, как и её отец!

И всё в реальности Татьяны было «логично». По опы­ту взаимодействия с отцом девочки Татьяна пре­красно знала, что всякие нежности и «уси-пуси» являются ничтожной и постыдной попыткой за­гладить вину и «уйти от разговора по существу».

Она интерпретировала поведение ребёнка как намеренную ложь и попытку ввести в заблуждение. В общем, предельно «недостойное» поведение! И это когда ребёнку было от роду чуть больше двух лет.

Да, чрезвычайно важно, как мы устроены. Важно то, насколько выражен наш социальный ин­стинкт. Если он у человека (в нашем случае, у Татьяны) не проявлен в достаточной степени, то вместо эмоций и чувств работает холодный рассудок, который опирается на прежний, уже осмысленный опыт.

Поскольку опыт с отцом девочки у Татьяны был, прямо скажем, так себе, эта же логика была об­ращена и на поведение дочери. Если её отец вёл себя соответствующим образом после своих про­делок, то и аналогичное поведение дочери сви­детельствует о ней в таком же ключе. Вот такая реконструкция.

Вот почему рассудок в таких ситуациях не всегда помогает. Можно было, конечно, учесть и тот факт, что, при всей внешней схожести поведения, его мотивы у тридцатилетнего мужчины и двух­летнего ребёнка вряд ли могут быть идентичными, но Татьяна этого не сделала.

добавил соответствующий пазл в её стройную конструкцию), Татьяна буквально на глазах ме­нялась в лице: она задумалась, пережила, так ска­зать, инсайт и невероятно обрадовалась собствен­ной дочери.

Справедливости ради, впрочем, должен заметить, что обрадовалась Татьяна на самом деле, всё- таки, не собственной дочери. Она обрадовалась тому, что, наконец-таки, интеллектуальная модель, которой Татьяна до сих пор пользовалась, рекон­струируя свои отношения с дочерью, стала лучше отражать реальность.

В конце концов, в этой конструкции было много и других пунктов. Например, тот, что она - Татьяна - «должна быть хорошей матерью», но соответ­ствовать ему в сложившихся обстоятельствах было крайне затрудительно.

Теперь же, когда «выяснилось», что её дочь не тот же самый «подлец», каким Татьяна считала её отца, она вполне могла позволить себе быть той самой «хорошей матерью». Да, чуть-чуть по команде, а не «от души». Но лучше так, чем никак.

На этом мы, собственно, тогда и порешили.

Пол и секс

У каждого человека есть желания, которые он не сообщает другим, и желания, в которых он не сознаётся даже себе самому. ЗИГМУНД ФРЕЙД

Если уж мы заговорили про обнимашки, не могу не затронуть и ещё один важный ас­пект... Возможно, вы замечали эту детскую особенность:

• кто-то из детей готов и даже очень за­интересован в деятельном , так ска­жем, затискивании - с физическим на­пором, ором, криком, беготнёй и друж­ным хохотом;

• а кто-то, напротив, хочет тихой лас­ки, чтобы его нежно гладили, голуби­ли, обнимали, а всякой щекотки и прочих резких действий с его тель­цем боится как огня.

Эта психофизиологическая особенность, ко­нечно, только один пазл из большой кар­тины, но и он сыграет существенную роль в характере будущей сексуальности уже взрос­лого человека - повлияет на то, чего он будет ждать от сексуальных отношений, ка­кую роль он будет в них занимать.

Таким образом, мы с вами вплотную подош­ли к третьему базовому инстинкту - к инстин­кту самосохранения вида или, проще говоря, к сексуальному или половому инстинкту.

Тактильные анализаторы, расположенные

«-»      1А

в постцентральнои извилине , у разных лю­дей имеют, так сказать, разные настройки (то есть разные люди по-разному восприни­мают одни и те же тактильные раздражите­ли).

Отчасти, эти «настройки», конечно, форми­руются у нас в процессе жизни, вследствие того тактильного опыта, который мы при­обретаем.

Но поскольку уже младенцы, ещё не имеющие никакого жизненного опыта, всё-таки весьма по-разному реагируют на тактильные воздей­ствия, то очевидно, что и генетическая пред­расположенность имеет здесь большое зна­чение.

Можно, конечно, думать, что всё дело в ка­ком-нибудь загадочном фрейдовском бессоз­нательном... Но зачем «умножать сущее без необходимости» (как завещал нам Уильям из Оккама)?

В основе любых наших поведенческих пат­тернов лежит множество нехитрых, неза­мысловатых, а зачастую почти невидимых глазом, индивидуальных психофизиологи­ческих особенностей, которые, сплетаясь вместе, и создают всю эту нашу «неповтори­мую уникальность», в том числе и в облас­ти пола.

Как говорят про большинство катастроф - они являются фатальным стечением не фа­тальных по существу обстоятельств.

Чтобы самолёт рухнул, в нём вовсе не обяза­тельно должна быть заложена бомба. Как правило, всё куда проще: механик где-то гайку  

не докрутил, диспетчер что-то на своём мо­ниторе прошляпил, датчик высоты какой-то завис, пилот зевнул - и всё, прилетели.

Ни одно из этих обстоятельств, само по себе, не способно привести к катастрофе - то есть, оно не фатально. Но вот как сложатся они все вместе во времени и пространстве, и всё - здравствуй, Фатум, и поминай как звали. Хо­тя,вроде бы, и на ровном месте.

Так и с нашей психикой: она порождается работой множества мельчайших нейронных структур, каждая из которых имеет свои осо- бенности.Более того, все они «живые», то есть

всё время нахо­дятся в каком-то своём «настрое­нии-состоянии» , «фазе возбужде­ния», на каком-то индивидуальном «уровне разви­

тия» и т.д.

А есть ведь ещё и их взаимодействие - то есть взаимное потенцирование, или подавление. То есть, это динамический процесс, который, с одной стороны, приводит к формирова­нию каких-то определённых паттернов по­ведения, но с другой - чрезвычайно чувстви­телен к воздействию внешних факторов, при­водящих к переключению между разными нейронными паттернами.

Всё это я к тому, что «половой вопрос» - это отдельная и большая тема. Пазлов тут очень много, так что у меня нет возможности ос­ветить даже самую малую часть этой «злобо­дневной темы». Впрочем, главную, на мой взгляд, вещь мы должны уяснить...  

Особенность полового чувства в его двойст­венности, оно как бы сплетено из двух разно­направленных интенций, которые я назы­ваю «обладанием» и «принадлежанием» (зву­чит, может быть, и не слишком изящно, зато очень по существу)16.

• «Обладание» - это преимущественно «мужская» интенция. Она характери­зуется желанием завладеть объектом страсти.

«Пришёл, увидел, победил!» - вот под­ходящий слоган для этого пережива­ния, то есть в нём заключено жела­ние схватывания, удержания, подчине­ния, повелевания.

• «Принадлежание» - это, напротив, пре­имущественно «женская» интенция. В ней есть желание отдаться силе другого су­щества, ощущать увлечённость собой со стороны другого человека, его чувствен­ную силу, страсть.

«Отдаться, забыться, раствориться в чём-то большем и значительном, что­бы потерять себя» - вот как звучала бы эта интенция, если бы её можно бы­ло высказать.

Определяя эти интенции, я говорю о «мужс­кой» и «женской», но принципиальным здесь является другое слово - «преимущественно».

В каком-то смысле и мужчина покоряется, от­даётся своей страсти, теряет себя в момент переживания оргазма. Да и женщины, в свою очередь, стремятся к обладанию своим муж­чиной, испытывая ужас от осознания, что он может бросить её и уйти к другой.

Так что знаменитый символ Дао, в котором мужское «Ян» содержит капельку женского «Инь», а женское «Инь» содержит толику муж­ского «Ян», очень точно отражает единство и взаимодополнительность этих противопо­ложных, казалось бы, психологических интен­ций.

Впрочем, «принципы» и «интенции» - это не какие-то действительные метафизические су­щности (ничего такого, на самом деле, в при­роде не существует). Нет, это лишь понятий­ные концепты, которые помогают нам свести воедино тот самый огромный комплекс ней­ронных активностей, гормональных факторов, психофизиологических состояний и прочий «сор», «рождающий стихи».

Очевидно, что ребёнок, стремящийся к лас­ковой неге, и ребёнок, жаждущий напора и телесной схватки, в последующем сформируют в себе соответствующее сексуальное ожидание: кто-то будет искать чувства «принадлежания», кто-то будет движим желанием «обладания».
Впрочем, должен сказать, здесь много пута­ницы - весьма досадной и сбивающей с тол­ку. Например, попробуйте ответить на такой вопрос - почему в природе самцы, как пра­вило, обладают более яркой внешностью (и активно ею пользуются именно во время ре­ализации своей половой потребности), неже­ли самки?

Разумнее, казалось бы, предположить, что тот, кто хочет принадлежать, отдаваться, как раз и должен привлекать внимание парт­нёра своей яркой внешностью.

Это, кстати, согласуется и с культурно-обус­ловленным половым поведением у людей: женщины стараются продемонстрировать се­бя во всей красе и яркости нарядов, а муж­чины, напротив, должны, вроде как, быть бо­лее сдержаны при подборе гардероба и уж точно не пользоваться румянами, помадой и тушью для ресниц.

Но давайте обратимся к так называемому по­ловому деморфизму в нормальной природе, не искажённой культурой, традициями, мо­дой и прочей противоестественной ерун­дой...

Возьмём в качестве примера каких-нибудь па­влинов и рыбок-гуппи, львов и бабуинов, а за­тем добавим сюда бороды, бивни, рога, об­щие размеры тела и тому подобные отличия именно мужского пола. Почему эта публика, прощу прощения, одевается столь неподоба­юще?

Не нормальные мужики, а какие-то прямо ко­кетки размалёванные!

Но теперь давайте посмотрим на это дело с другой стороны...

Во-первых, в природе, как правило, не са­мец выбирает самку, а самка - самца.

Эволюционные предпосылки этого очевид­ны - последствием выбора брачного партнё­ра будет потомство, а тут у самки риски оче­видно выше, чем у самца. Так что право вы­бора природа оставила «слабому полу», сам­цам же ничего больше не остаётся, кроме как соревноваться за его внимание.

Как это происходит, например, у тех самых павлинов, ставших в нашей культуре симво­лом болезненного самолюбования?

У каждого самца-павлина своя небольшая тер­ритория, на которой он и токует - раскры­вает свой пышный хвост и крутится во все стороны. Его конкуренты делают то же са­мое, но уже на своих квадратных метрах.

Дальше появляется невзрачная как моль сам­ка и наблюдает за происходящей демонстра­цией мужской прекрасности. Какая прекрас- ность произведёт на неё наибольший психо­логический эффект, нате квадратные метры она и отправится.

Хвост сделал своё дело - обаял, запал в душу, покорил, сбил практически с ног, произвёл, так сказать, эффект... Ну и пошла любовь-мор­ковь.

То есть, самец здесь не является пассивной жертвой женской похоти. Нет, он выступа­ет в активной роли: его хвост завоёвывает сердце дамы, производит на неё неизглади­мый сексуальный эффект, завладевает, так сказать, самкой. А самка - что? Теряет голо­ву, отдаётся страсти.

Отсюда, во-вторых - что должна испыты­вать и переживать самка, чтобы решить­ся на спаривание?

Вот именно, она, очевидно, должна войти в то самое состояние «утраты себя», впасть, так сказать, в «прелесть» - прельститься сам­цом, решиться ему отдаться.

Самцу же много не надо, чтобы кем-то пре­льститься: в конце концов, его дело - малень­кое, поёрзал и отвалил, а с последствиями этого ёрзанья разбираться уже женскому по­лу. Разберётся - и хорошо, а нет - так он та­ких ёрзаний может целую кучу наделать - гла­вное, чтобы самки соглашались.

Так что, вот она - эволюционная логика по­лового отбора: самец должен быть ярким, чтобы привлечь максимальное количество самок - демонстрировать им такую красоти- щу, чтобы они головы теряли.

По сути, самой своей внешностью самец про­являет обладание, а самки, попадая под её очарование, поддаваясь зову, так сказать, этой красоты, проявляют готовность отдаться - страсти. Вот вам и биологическая «мода».

В нашей же культуре, казалось бы, всё пере­путалось и встало с ног на голову. Но на са­мом деле эволюционным принципам мы не изменяем.

Хороший жених - это тот, кто способен обес­печить потомство, а не тот, кто просто кра­сив «как бог». Какая разница, как он одева­ется, если для выживания потомства важны его средства и профессиональные навыки? Да никакой.

Если же девушки всё ещё переживают, что где-то ходит их «красавец», то это лишь дос­тавшийся им от биологических предков ата­визм.

«Красавец» - это, конечно, хорошо. Но био­логия требует от женщины терять голову от мужчин, которые способны дать её потом­ству лучшее. Так что мужская красота по- прежнему в цене, но, если речь идёт не о ми­нутной слабости, то в мужчину нужно влюб­ляться состоятельного и успешного.

Но таких, как известно, днём с огнём - и что­бы разумен, и чтобы при средствах. Так что теперь женщинам приходится покорять та­ких «видных» (и дефицитных) мужчин, а для этого они и стараются изо всех сил - прев­ращая себя в то, от чего мужчины начнут те­рять голову, увлекаться и отдаваться.

Отсюда и все эти мечты: попу накачать, грудь с губами надуть, в облегающее облачиться и... занять место самца-павлина, ожидая, что достойный самец (исполняя, впрочем, пове­денческую роль самки) увидит её эстетичес­кое токование, придёт в восторг, потеряет голову и сам подсядет за её столик.

Да, вот что значат культурные предрассудки.

РОЛИ И ОРИЕНТАЦИИ

Здесь следует, наверное, оговориться, что речь идёт именно о «сексуальной роли», а вовсе не о «сексуальной ориентации».

С сексуальной ориентацией всё ещё сложнее, в её формировании принимает участие, как мы теперь знаем, целый ряд факторов (впрочем, су­щественность вклада каждого из них в конечный результат пока остаётся предметом научных дис­куссий):

• специфические гены, влияющие, например, на морфологию и работу супрахиазматического ядра гипоталамуса;

• так называемые пренатальные факторы, свя­занные с колебанием гормонального фона матери во время беременности;

• обстоятельства формирования так называемой сексуальной фиксации.

Сексуальная же роль (в отличии от сексуальной ориентации) - это скорее ожидание опреде­лённого ощущения, не связанного напрямую с полом партнёра.

• Так, например, есть гетеросексуальные, но при этом нежные и чувственные мужчины, которым нравится, когда женщина в сексе более ак­тивна, деятельна и проявляет инициативу (хотя это и не согласуется с образом «мужика»).

• Есть, в свою очередь, гетеросексуальные женщины, которые действуют, так сказать, напролом, беря мужчину в оборот настоль­ко лихо и агрессивно, что тот даже не успе­вает сообразить, как оказался в роли объекта страсти (подобное поведение тоже может восприниматься в обществе как неподоба­ющее, поскольку оно не соответствует типич­ной «сексуальной роли» женщины).

• С другой стороны, есть гомосексуальные муж­чины, которые предпочитают активную роль в сексе, а не наоборот. Есть гомосексуаль­ные мужчины, которые предпочитаю пассив­ную роль в сексе, но при этом выглядят бру­тально и мужественно (хотя в обществе про­должает бытовать представление о том, что гей должен быть обязательно женственным).

• Да и гомосексуальные женщины могут быть как очень женственными, так и, напротив, мужест­венными, и даже, как говорят в таких случаях, «мужеподобными».

Короче говоря, дело здесь не в биологи­ческом поле как таковом - мужчина это или женщина, XY или XX, а в том, какие именно чувства хочет испытывать чело­век в сексуальных отношениях со своим партнёром - «обладание» или «принадле­жать».

Эта потребность проявляет себя ещё в очень юные годы (о чём я уже сказал выше) и весь­ма специфическим образом сказывается на формирующемся психотипе молодого чело­века любого пола.

• Если психофизиология ребёнка ус­троена таким образом, что ему важна нежность и чувственность, то жела­ние «принадлежать» будет у него бо­лее выраженным, нежели желание «обладания».

Это определит его мировосприятие, отношение к множеству вещей и яв­лений в окружающем мире. Ему будет важно, что о нём думают, как к нему относятся, насколько его понимают и чувствуют.

• Если психофизиология ребёнка, на­против, будет соответствовать жела­нию «обладания» (со всей его, так скажем, бурей и натиском), то ему важно чувствовать свою безальтерна- тивность, значимость, силу.

Да, он тоже будет хотеть ощущать се­бя в центре внимания, но уже по-дру- гому - не потому, что он кажется кому- то милым и сладким, а потому что он сам в принципе неотразим и они, по его ощущению, это чувствуют (дол­жны чувствовать).

Понятно, что такого рода чувства и желания трудно выразить в языке, слишком в них много диалектики. Да и сам наш язык весь­ма консервативен в этом смысле и, честно признаемся, не создавался для того, чтобы мы без умолку болтали о сексе и соответству­ющих чувственных наслаждениях.

С другой стороны, это тоже критерий:

• желание «принадлежания» сопряже­но со словами нежности, любовны­ми признаниями, уменьшительно- ласкательными определениями и т.д.:

• а вот страсть к «обладанию» вполне может быть выражена в соответству­ющей, всем хорошо известной и зап­рещённой к печати «ненормативной лексике».

Таким образом, само устройство полового инстинкта (у каждого из нас в отдельности) определяет круг наших культурных интере­сов и предпочтений, а те, в свою очередь, на­кладывают ещё больший отпечаток на фор­мирующийся у нас психотип.

Не надо думать, что инстинкты - это какая- то химера. Да, в каком-то смысле, речь идёт об абстракции, но за этой абстракцией стоит реальная, предельно материалистическая (по­зитивистская, если хотите) психофизиоло­гия. А то, что мы не можем что-то формаль­но определить, ещё не означает, что этого нет.

При этом, сейчас мы говорили об особен­ностях организации лишь одного-единствен- ного коркового анализатора, отвечающего за создание тактильных, телесных ощуще­ний. А им, как вы понимаете, наша нейрофи­зиология, мягко говоря, не исчерпывается.

Но, даже несмотря на кажущуюся несущест­венность вопроса - мол, подумаешь там, ка- кие-то механорецепторы? - даже он важен, как выясняется, до чрезвычайности.

Один из моих великих учителей, выдающий советско-американский психолог Лев Мар­кович Веккер говорил: «Сейчас я занимаюсь

мышлением, - затем поднимал указательный палец вверх и добавлял: - А оно всё находит­ся вот тут», и показывал на кончик пальца.