Он просто любил мои глаза.

Он просто любил мои глаза

Глава первая: Сломанный лак для ногтей

Школьный коридор пах пылью, старыми книгами и чем-то ещё — тем острым, едва уловимым ароматом, который Феликс научился различать с тех пор, как в их жизни появилось разделение на альф, бета и омег. Его собственный запах — ваниль и дождь — он маскировал нейтрализатором. А вот Хёнджин… Хёнджин пах солнцем и тёплой кожей, безопасно, по-домашнему. Как альфа, но не агрессивный. Как друг.

—Феликс~а, идём быстрее, а то опоздаем на историю, — голос Хёнджина, вечно чуть с хрипотцой от смеха, донёсся сзади.

Феликс замедлил шаг, позволив другу догнать себя. Хёнджин на ходу поправлял галстук, школьный пиджак расстёгнут, волосы — вечный творческий беспорядок. Он улыбался, и в уголках его карих глаз собрались лучистые морщинки. Он просто любил мои глаза – внезапно вспомнилось Феликсу странное признание, оброненное Хёнджином неделю назад, когда они разглядывали старые фотографии. Тогда это прозвучало мило, по-дружески. Сейчас от этой мысли в груди стало тесно и горько.

—О чём задумался? — Хёнджин легко ткнул его локтем в бок, и Феликс вздрогнул от прикосновения, от этого разряда простой, невинной близости, которая для него давно перестала быть простой и невинной.

—Ни о чём. Спал плохо.

—Снова засиделся за играми? – Хёнджин покачал головой, взяв на себя роль заботливого старшего, хотя разница в возрасте была всего в несколько месяцев. – Надо отдыхать, Феликс. Ты весь бледный.

"Не из-за игр", — хотелось сказать Феликсу. Из-за тебя. Из-за мыслей о том, что ты сейчас, наверное, пишешь ей. Сохе. Ей на год младше, милой бете с ямочками на щеках, которую Хёнджин представил им две недели назад как «ту самую». Феликс видел её всего раз, но этого хватило, чтобы ненавидеть каждую её улыбку, обращённую к Хёнджину.

—Да ладно, — отмахнулся он, отворачиваясь, чтобы спрятать внезапно навернувшуюся влагу на глазах. Глупо. Омеги и их эмоции.

Они вошли в класс. Феликс сел у окна, Хёнджин — рядом, как всегда. Их места были немыми свидетелями лет дружбы: исчерченные парты, спрятанные под столом жвачки, их имена, выведенные Феликсом год назад в порыве необъяснимой сентиментальности.

Учитель что-то говорил про династию Чосон, но Феликс не слышал. Он смотрел на профиль Хёнджина, на длинные ресницы, отбрасывающие тень на скулы, на сосредоточенно нахмуренные брови. Смотрел на его руки — большие, с тонкими пальцами, — которые сейчас что-то быстро записывали в тетрадь. Эти руки держали его за плечи, когда Феликс плакал после смерти собаки в детстве. Эти руки толкали его на качелях выше всех. Эти же руки на прошлых выходных держали за талию Соху на катке, пока Феликс, притворяясь, что завязывает конёк, сжимал пальцы до боли в собственных ладонях.

На перемене Хёнджин достал телефон, и лицо его озарилось той особенной, мягкой улыбкой, которую Феликс раньше видел только обращённой к себе. Теперь он знал её настоящее название — "улыбка для Сохи".

—Она прислала мем, — Хёнджин повернул экран к Феликсу. — Смешно же?

—Очень, — выдавил Феликс, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он встал. — Я… в туалет.

В холодной, выложенной кафелем уборной он глубоко дышал, упираясь ладонями в раковину. Зеркало отражало бледное лицо, слишком большие глаза, которые, по словам Хёнджина, он "любил". Что это вообще значило? Любил, как красивое небо? Как уютную вещь? Никакого намёка на большее. Никогда.

Феликс глянул на свои ногти — вчера он покрасил их в чёрный, под настроение. На безымянном пальце лак откололся, обнажив жалкий, бледный ноготь. Словно символ. Всё трескается и осыпается.

Когда он вернулся, Хёнджин ждал его у двери класса с двумя коробками молока. Протянул одну.

—Держи. Ты что-то не в себе сегодня.

—Я в порядке, Хён, — Феликс взял коробку, пальцы на миг коснулись пальцев друга. Искра. Тихая, болезненная.

—Не ври мне, — Хёнджин прищурился, изучая его лицо тем самым пронзительным взглядом, от которого у Феликса подкашивались ноги. — Мы же друзья. Братья. Можешь мне всё рассказать.

Вот в этом и была вся соль. "Братья". Братья. Стена, которую сам Хёнджин выстроил и за которую даже не смотрел. Феликс чувствовал себя пленником в крепости собственной дружбы.

—Просто… думаю о будущем, — соврал Феликс, делая глоток сладкого молока.

—После школы. Разбежимся ведь все.

Хёнджин рассмеялся, громко и беспечно, обняв его за плечи вполоборота. Феликс замер, впитывая тепло, запах, близость, как умирающий от жажды — глоток воды, который лишь усиливает муку.

—Дурак, — ласково сказал Хёнджин.

—Мы с тобой никуда не разбежимся. Мы же навсегда, Феликс. Ты от меня не избавишься.

Он отпустил его и зашагал в класс, даже не подозревая, что каждое его слово — это лезвие, аккуратно разрезающее Феликса изнутри. "Навсегда". Да. Навсегда лучший друг. Навсегда брат. Навсегда в одном шаге от того, чего так отчаянно хочется, и в световых годах от возможности этого добиться.

На последнем уроке Феликс смотрел в окно, на голые ветки деревьев в школьном дворе. Хёнджин что-то чертил у него на полях тетради — смешного человечка. Как в детстве.

Внезапно он наклонился ближе, и его шёпот, тёплый и густой, как мёд, коснулся уха Феликса:

—Эй, а помнишь, ты говорил, что омеги чувствуют чужую боль?.. Я вот что думаю… Это же очень грустно. Не хотел бы я такого.

Феликс медленно повернулся к нему. Их лица были так близко, что Феликс мог разглядеть золотые крапинки в его радужке. Глаза, которые он «просто любил».

—Почему? — прошептал Феликс, боясь спугнуть этот момент.

—Потому что я бы не вынес, если бы тебе было больно, — сказал Хёнджин совершенно серьёзно, и в его взгляде читалась такая неподдельная, братская забота, что у Феликса перехватило дыхание. — Я бы наверное, с ума сошёл от беспомощности.

Он выпрямился, и завеса снова упала. Просто дружеская забота. Ничего больше.

Звонок с последнего урока прозвучал для Феликса как освобождение. Он быстро собрал вещи, намереваясь улизнуть первым, но Хёнджин снова был рядом.

—Идёшь домой? Провожу до перекрёстка.

—У тебя же свидание с Сохой, — напомнил Феликс, не глядя на него.

—Через два часа. Успею. Иди уж, — Хёнджин легко подхватил его портфель, и спорить было бесполезно.

Они шли молча. Весенний ветер трепал им волосы. У перекрёстка Феликс наконец остановился.

—Ладно, я тут.

—Ага, — Хёнджин протянул ему портфель. — Завтра зайду за тобой, как обычно?

—Как обычно, — кивнул Феликс.

Хёнджин улыбнулся той своей, солнечной улыбкой, похлопал его по плечу и зашагал прочь, напевая что-то под нос. Феликс смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом.

Только тогда он позволил себе выдохнуть. Глубокий, прерывистый. Он поднял руку, разглядывая сломанный чёрный лак на ногте. Потом коснулся пальцами своих век, под которыми билась тонкая, взволнованная кожа.

"Он просто любил мои глаза", — повторил он про себя, и на этот раз это прозвучало не как милая фраза, а как приговор.

Потому что глаза — это всего лишь часть. А он, Феликс, хотел всего. И знал, что никогда этого не получит.

1066 слов.