Выйграй меня

Три дня до отборочных заплывов.
Прошло десять дней с той ночи на рынке. Десять дней с поцелуя под фонарём. Десять дней с приказа отца держаться подальше.
Джосс просыпался в четыре утра каждое утро. Не от будильника от боли в плече, которая становилась всё острее, всё настойчивее. Словно что-то грызло изнутри сустав, разъедало связки. Он лежал в темноте, глядя в потолок, считая удары сердца и пытаясь понять, сможет ли выдержать ещё три дня.
“Просто три дня. Потом можно будет лечиться.”
Но это была не единственная причина бессонницы.
Каждую ночь, закрывая глаза, он видел Гэвина. Чувствовал его губы на своих, тот поцелуй под фонарём, который изменил всё. Вспоминал тепло его тела, когда прижал его к столбу. Руки, которые впились в его спину. Тихий стон, который вырвался у Гэвина, когда Джосс провёл рукой по его прессу.
А потом вспоминал приказ отца держаться подальше.
И вот уже семь дней они почти не разговаривали.
Джосс вставал, шёл в ванную, открывал аптечку. Две таблетки обезболивающего. Запивал водой, смотрел на своё отражение в зеркале: бледное лицо, тёмные круги под глазами, напряжённая челюсть.
“Ты справишься. Ты должен справиться.”
К пяти утра боль притуплялась до терпимого уровня. Джосс шёл в пустой тренажёрный зал центра, включал свет. Огромное пространство встречало его холодным безмолвием, только ряды тренажёров, стойки с гантелями, зеркала во всю стену.
Он начинал разминку. Осторожно, методично. Правое плечо работало нормально. Левое пронзала боль на сорока пяти градусах подъёма острая, как укол иглы.
***
В семь начиналась основная тренировка.
Вират стоял у бортика с планшетом и секундомером. После той ночи и разговора в кабинете отец изменил расписание. Джосс и Гэвин больше не тренировались вместе. Разные дорожки, разное время разминки, разные упражнения.
Но Джосс всё равно видел Гэвина. Каждый день. Каждую тренировку.
Видел, как тот приходит раньше всех и уходит позже всех. Как плывёт с удвоенной, утроенной интенсивностью. Как его тело трясётся от усталости после часовой сессии, но он всё равно продолжает.
Иногда их взгляды встречались через бассейн, на долю секунды, не больше. В глазах Гэвина была боль и голод. Тот же голод, который Джосс чувствовал в себе.
Один раз, на пятый день, они столкнулись в узком коридоре между раздевалками.
Буквально столкнулись: Джосс выходил, Гэвин входил. Их тела соприкоснулись грудь к груди, бедро к бедру.
Оба замерли.
Гэвин был ещё мокрым после душа. Капли воды стекали по его шее, по ключицам, исчезали под краем футболки. Его запах, запах хлорки, мыла, чего-то ещё ударил Джоссу в голову.
— Извини, — сказал Гэвин хрипло, но не отступил.
— Ничего, — ответил Джосс, тоже не двигаясь.
Они стояли так, слишком близко, слишком долго. В коридоре было пусто, только гудела вентиляция.
Рука Гэвина дёрнулась, почти коснулась руки Джосса. Почти.
Потом он отступил резко, прошёл мимо, исчез в раздевалке.
Джосс остался стоять, прислонившись к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось так, будто он проплыл стометровку на максимуме.
“Ещё два дня. Просто ещё два дня.”
***
Вечером, за два дня до отборочных, Джосс задержался в тренажёрном зале.
Он делал упражнения на растяжку плеча осторожные, контролируемые движения с лёгкой резиновой лентой. Врач сказал, что это поможет разработать сустав, уменьшить воспаление. Но каждое движение отдавалось тупой болью.
Джосс стиснул зубы, продолжил. Десять повторений. Пауза. Ещё десять.
Дверь зала открылась.
Вошёл Гэвин.
Они замерли, глядя друг на друга. За семь дней это был второй раз, когда они оказались так близко. И первый раз совсем одни.
— Привет, — сказал Гэвин первым. Его голос был хриплым, усталым.
— Привет.
Гэвин прошёл к стойке с гантелями, не глядя на Джосса. Взял пару двадцатипятикилограммовых, слишком тяжёлых для разминки. Начал делать подъёмы на бицепс. Резко, агрессивно, без подготовки.
Джосс наблюдал в зеркало. Видел, как напряжены плечи Гэвина, как дрожат мышцы, как он закусывает губу от усилия.
— Ты делаешь это неправильно, — сказал он тихо. — Порвёшь связки.
— Я знаю, как делать, — огрызнулся Гэвин, не останавливаясь.
— Явно нет. Локти гуляют. Компенсируешь спиной. Это путь к травме.
Гэвин швырнул гантели на пол, они ударились с глухим металлическим звуком и покатились.
— Что ты хочешь, Джосс? — Он развернулся, и в его глазах был огонь. — Хочешь прочитать мне ещё одну лекцию о правильной технике? О том, какой я дикарь? О том, как я всё делаю неправильно?
— Я не это имел в виду...
— Или хочешь поговорить о той ночи? — Гэвин сделал шаг ближе. Его голос задрожал. — О том, что почти произошло под фонарём? О том, как ты меня поцеловал, прижал к столбу, трогал..., а потом исчез на семь дней, даже не взглянув на меня?
Джосс отложил резиновую ленту, встал. Сердце колотилось слишком быстро.
— Мой отец запретил. Я же говорил.
— И ты послушался? — Гэвин рассмеялся горько, без веселья. — Конечно, послушался. Идеальный сын. Всегда послушный. Всегда правильный.
— Всё не так просто.
— Да нет, Джосс, ВСЁ просто! — Гэвин почти кричал теперь. Его лицо покраснело, руки сжались в кулаки. — Либо тебе важно то, что между нами, либо нет! Либо я что-то значу для тебя, либо я просто очередной соперник, которого нужно обыграть и забыть!
Что-то внутри Джосса лопнуло.
Он шагнул вперёд быстро, решительно и схватил Гэвина за плечи. Его длинные пальцы впились в мышцы, притянули ближе. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.
— Ты ВСЁ для меня значишь! — Слова вырвались сами — отчаянные, сырые. — Слишком много! И именно поэтому я избегал тебя! Потому что когда я рядом с тобой, я не могу думать ни о чём другом!
Гэвин замер. Губы приоткрылись.
— Не о технике, не о времени, не о победе, — продолжал Джосс, голос дрожал. — Только о тебе. О твоей улыбке. О твоих глазах. О том, как ты плывёшь, как будто в воде твой дом. О том, как ты выглядел, когда я тебя целовал. О звуках, которые ты издавал, когда я касался тебя.
Дыхание Гэвина участилось.
— Джосс...
— О том, как я хочу коснуться тебя снова, — голос Джосса стал хриплым. — Как хочу узнать каждый сантиметр твоего тела. Как хочу услышать все звуки, которые ты издаёшь, когда теряешь контроль.
Гэвин дрожал под его руками.
— Блядь, — выдохнул он. — Ты не можешь просто... говорить такие вещи...
— Почему?
— Потому что я не смогу сдержаться.
— Тогда не сдерживайся.
Гэвин впился в его губы отчаянно и жадно. Его руки скользнули на спину Джосса, сжали футболку в кулаках. Джосс ответил с той же страстью, притягивая его ближе, сжимая так, что между ними не осталось ни миллиметра пространства.
Они целовались яростно, будто пытались компенсировать семь дней разлуки. Языки скользили, зубы прикусывали губы, руки хватали, сжимали, исследовали.
Джосс развернул их, толкнул Гэвина спиной к стене. Тот ахнул, и Джосс воспользовался моментом, углубляя поцелуй. Его рука скользнула под футболку Гэвина, по горячей коже, по твёрдым мышцам пресса, вверх к груди.
Гэвин застонал в его рот.
— Джосс... здесь... кто-то может...
— Плевать, — прорычал Джосс, губы переместились на шею Гэвина. Он целовал, покусывал, оставлял метки. — Пусть видят.
Гэвин запрокинул голову, давая больше доступа. Его руки скользнули под футболку Джосса осторожно, обходя травмированное плечо, но жадно исследуя остальное.
Они были прижаты друг к другу от груди до бёдер, каждый сантиметр соприкасался. Джосс чувствовал возбуждение Гэвина через тонкую ткань спортивных штанов, и это заводило его ещё больше.
Его рука скользнула ниже, к поясу джинсов Гэвина...
Дверь зала открылась.
Они оторвались друг от друга так резко, что Гэвин ударился затылком о стену.
В дверях стоял Кай с полотенцем на плече.
Замер, увидев их. Его глаза расширились.
Долгая, мучительная пауза.
— Я..., — начал Кай. — Я забыл бутылку. Я просто... возьму и уйду.
Он метнулся к скамейке, схватил бутылку, почти побежал к выходу.
У дверей остановился, обернулся.
— И... эм... вы знаете, что здесь камеры, да?
Джосс и Гэвин одновременно посмотрели вверх. В углу зала действительно висела камера наблюдения. Красный огонёк моргал.
— Блядь, — выдохнул Гэвин.
Кай попятился.
— Я ничего не видел. Совсем ничего. И запись... я попрошу охрану удалить. Так что... продолжайте. Или не продолжайте. Короче я пойду.
Он исчез, закрыв дверь.
Джосс и Гэвин остались стоять у стены, тяжело дыша.
— Нас вычислили, — сказал Гэвин тихо.
— Да.
— Твой отец узнает.
— Вероятно.
Гэвин посмотрел на него.
— И что теперь?
Джосс провёл рукой по лицу. Адреналин отступал, оставляя после себя усталость и страх.
— Не знаю. Но..., — он посмотрел на Гэвина. — Но я не жалею.
Гэвин улыбнулся слабо, но искренне.
— Я тоже.
Они выпрямились, привели себя в порядок. Джосс заметил красную метку на шее Гэвина, там, где он его кусал и почувствовал странное удовлетворение.
— Мне нужно идти, — сказал Гэвин. — Завтра отборочные. Нужно выспаться.
— Да.
Но никто не двигался.
Наконец Гэвин подошёл, быстро поцеловал Джосса коротко и нежно.
— Что бы ни случилось завтра, — сказал он тихо, — это стоило того.
Он ушёл.
Джосс остался один в зале, чувствуя, как губы всё ещё горят от поцелуя.
***
Ночь перед отборочными была бессонной для обоих.
Джосс лежал в темноте, прокручивая в голове не только завтрашний заплыв, но и то, что произошло в зале. Вкус губ Гэвина. Звуки, которые он издавал. Ощущение его тела под руками.
Телефон завибрировал. Сообщение от Гэвина:
“Не могу уснуть. Думаю о тебе.”
Джосс улыбнулся в темноте.
“Я тоже.”
Г: “Завтра всё изменится.”
Д: “Знаю.”
Г: “Боишься?”
Джосс задумался.
“Боюсь, что не смогу плыть из-за плеча. Боюсь разочаровать отца. Боюсь, что после завтрашнего дня мы снова станем просто соперниками.”
Ответ пришёл быстро:
“Мы никогда не будем "просто" соперниками. Не после того, что между нами.”
Д: “Обещаешь?”
Г: “Обещаю. Теперь спи. Завтра большой день.”
Д: “Ты тоже.”
Г: “Попытаюсь. Спокойной ночи, пи.”
Д: “Спокойной ночи, нонг.”
Джосс положил телефон, закрыл глаза и уснул с улыбкой на губах.
***
День отборочных начался с дождя. Редкого для Бангкока в это время года холодного и упрямого. Капли барабанили по крыше стадиона, стекали по окнам. Небо было серым, тяжёлым.
Джосс приехал в центр в шесть утра. Принял двойную дозу обезболивающего, больше, чем обычно, но меньше, чем хотелось. Врачи не рекомендовали, но ему было всё равно. Просто один заплыв. Сто метров. Две минуты боли. Он выдержит.
“Я должен выдержать.”
Стадион был полон. Пришли не только тренеры и пловцы из других центров, но и журналисты с камерами, скауты со списками, представители спонсоров в дорогих костюмах. Это были главные отборочные сезона. Победители получали места в национальной сборной на чемпионат Азии. Проигравшие получали год ожидания до следующей возможности.
Год — это вечность в юниорском плавании.
Джосс переоделся в раздевалке медленно, осторожно. Каждое движение левой рукой отдавалось глухой болью. Он натянул красные плавки сборной, посмотрел на себя в зеркало.
Тело было готово, каждая мышца на месте, процент жира минимальный, форма пиковая.
Но плечо... плечо было бомбой замедленного действия.
— Ты уверен? — Кай подошёл сбоку, его обычная улыбка сменилась беспокойством. — Ты выглядишь... бледным.
— Всё нормально.
— Джосс, если ты травмирован...
— Я же сказал, всё нормально.
Кай отступил, подняв руки.
— Ладно, ладно. Просто... береги себя, да?
Джосс вышел из раздевалки.
В коридоре столкнулся с Гэвином. Тот выходил из душевой: волосы мокрые, капли воды стекали по шее, по ключицам. На нём были синие плавки, те самые выцветшие. Его тело было напряжено, каждая мышца туго натянута, как струна перед обрывом.
Их взгляды встретились.
— Удачи, — сказал Гэвин хрипло.
— Тебе тоже.
Они прошли мимо друг друга, не касаясь. Но Джосс почувствовал тепло его тела, услышал частое дыхание.
“Он так же напуган, как и я.”
Почему-то это не утешало.
***
Вират нашёл сына у разминочного бассейна.
— Джосс.
Тот обернулся.
Отец стоял с планшетом в руках, в строгой спортивной форме с эмблемой центра. Его лицо было непроницаемым, маска тренера, за которой не видно человека.
Но Джосс знал его достаточно долго, чтобы видеть мелкие детали. Напряжённую челюсть. Прищуренные глаза. Руки, крепче обычного сжимающие планшет.
“Он тоже волнуется.”
— Ты готов? — спросил Вират.
— Да.
— Плечо?
Джосс замялся. Мог бы соврать, должен был соврать.
Но что-то заставило его быть честным.
— Болит. Но я справлюсь.
Вират долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.
— Если почувствуешь, что не можешь продолжать, то останавливайся. Слышишь? Никакой рекорд не стоит здоровья.
Джосс моргнул, удивлённый.
— Но ты всегда говорил...
— Я знаю, что говорил. — Вират положил свои руки на его плечи и сжал. — Но ты мой сын, прежде всего. И я не хочу, чтобы ты калечил себя ради моих амбиций.
В горле Джосса встал комок.
— Отец...
— Плыви, как можешь. Выкладывайся. Но если нужно остановиться, то останавливайся. — Вират убрал руку. Маска тренера вернулась. — Понял?
— Понял.
— Хорошо. Тогда иди, разминайся. У тебя двадцать минут до старта.
***
Первый заплыв был квалификационным.
Тридцать два пловца разделены на четыре заезда по восемь человек. Лучшие восемь времён? /результатов/ из всех заездов проходят в финал.
Джосс оказался в четвёртом заезде. Гэвин, в шестом, последнем.
Он стоял за стартовыми тумбами, наблюдая за первыми тремя заездами. Уровень был неровным: несколько сильных пловцов, но много середняков. Рекорд первого заезда — 53.4 секунды. Второго — 52.8. Третьего — 53.1.
“Мне нужно плыть на 53 или быстрее, чтобы гарантированно пройти.”
С травмированным плечом это было сложно.
Но возможно.
— Четвёртый заезд, на стартовые позиции!
Джосс прошёл к третьей дорожке. Поднялся на тумбу. Восемь пловцов, восемь дорожек. Все хотели одного, попасть в финал.
Он принял стойку. Ноги на ширине плеч, руки отведены назад, центр тяжести на носках. Плечо ныло даже сквозь двойную дозу обезболивающего.
“Не думай о боли. Думай о технике. О воде. О победе.”
— На старт!
Весь стадион затих. Тысячи глаз на них.
— Внимание!
Джосс напрягся. Каждая мышца готова взорваться.
Секунда.
Две.
Три.
— Марш!
Восемь тел одновременно взлетели в воздух.
Джосс вошёл в воду чисто, вертикальный угол, минимум брызг, руки сложены стрелой. Под водой он сделал четыре мощных гребка дельфином, выныривая ровно на пятнадцатиметровой отметке.
Начал свой кроль.
Первые двадцать пять метров были хороши. Не идеальны, он чувствовал, что левая рука слабее, что компенсирует правой, но хороши. Техника держалась.
Тридцать метров.
Сорок.
На сорок пятом метре плечо начало сдавать.
Боль пришла волной, не острой, как ожидал Джосс, а тупой, всепоглощающей. Словно кто-то вставил в сустав раскалённый прут и медленно проворачивал.
Он сбился с ритма. Левая рука провалилась в гребке, вошла в воду плашмя вместо ребра ладони. Потеря тяги. Потеря скорости.
“Нет. Не сейчас. Держись. Просто держись.”
Пятьдесят метров. Поворот.
Джосс попытался уйти в кувырок и плечо взорвалось.
Боль была такой острой, что он едва не вскрикнул под водой. Кувырок получился кривым, неуклюжим. Толчок от стенки, слишком слабым. Он потерял почти секунду.
Секунда в стометровке — это пропасть.
Вторая половина дистанции превратилась в ад.
Каждый гребок был мукой. Левая рука почти не работала. Джосс грёб в основном правой рукой, из-за чего его крутило в стороны. Техника, которую он оттачивал годами, рассыпалась на глазах.
Он видел периферийным зрением, как другие пловцы обгоняют его. Один. Два. Три.
“Нет. Нет. Нет. Я не могу так проиграть. Не могу.”
Семьдесят пять метров.
Восемьдесят.
Последние двадцать метров он плыл на чистой воле. Через боль, через отчаяние, через голос в голове, который кричал “остановись, ты себя убиваешь”.
Но он не останавливался.
Потому что остановиться значило сдаться. А Джосс не умел сдаваться.
Девяносто метров.
Девяносто пять.
Финиш.
Правая рука коснулась бортика, левая уже не слушалась.
Джосс вынырнул, хватаясь за край только одной рукой. Левая безвольно висела вдоль тела. Он тяжело дышал, и в каждом вдохе был всхлип, который он пытался сдержать.
Посмотрел на электронное табло над бассейном.
Цифры мигали, выстраивались в ряд.
Дорожка 3: 53.2 сек — 4 место
Его худшее время за два года.
Но когда вышли результаты всех четырёх заездов, оказалось: он прошёл в финал. Восьмым, последним, с минимальным отрывом в две сотых от девятого места.
Но прошёл.
Джосс вылез из бассейна, держась только за правую руку. Левая повисла плетью. Когда он попытался пошевелить ею, боль была такой, что потемнело в глазах.
Кай бросился к нему с полотенцем и пакетом льда.
— Джосс, твоё плечо! Нужен врач, немедленно!
— После, — голос Джосса был хриплым. — После шестого заезда.
— Но...
— Я сказал, что после!
Кай отступил, испуганно.
Джосс прошёл к трибуне, сел. Медсестра центра подбежала, наложила временную фиксирующую повязку на плечо. Дала сильные противовоспалительные.
— Вам нужен рентген, — сказала она строго. — Это может быть разрыв.
— После финала.
— Если вы поплывёте в финале с таким плечом, разрыв гарантирован. Вы можете потерять плечо навсегда.
Джосс посмотрел на неё.
— После финала, — повторил он.
Медсестра покачала головой, но не спорила.
Вират стоял неподалёку. Их взгляды встретились.
В глазах отца было что-то, чего Джосс никогда раньше не видел.
Страх.
***
Шестой заезд.
Джосс сидел на трибуне, прижимая лёд к плечу, и наблюдал.
Гэвин поднимался на четвёртую дорожку. Его движения были резкими, нервными. Он трясся, не от холода, от перенапряжения. Мышцы на руках, на спине дрожали мелкой дрожью.
Джосс знал эти признаки. Видел их у десятков пловцов.
“Он слишком взвинчен. Слишком зажат.”
Гэвин встал на тумбу. Принял стойку.
Даже отсюда, с трибуны, Джосс видел, что стойка неправильная. Ноги слишком напряжены. Руки дрожат. Центр тяжести смещён вперёд, слишком сильно вперёд.
“Нет. Расслабься. Ты же знаешь, как правильно. Я учил тебя.”
— На старт!
Восемь пловцов застыли.
— Внимание!
Пауза.
Стадион затих. Три тысячи человек не дышали.
Джосс видел, как тело Гэвина напряглось ещё сильнее. Как его ноги начали подрагивать на тумбе.
“Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.”
— Мар...
Гэвин прыгнул.
На долю секунды раньше.
Стартовый сигнал ещё не прозвучал полностью, когда его тело уже было в воздухе.
Красная карточка взметнулась вверх мгновенно.
— ФАЛЬСТАРТ! ДОРОЖКА ЧЕТЫРЕ!
Время остановилось.
Гэвин влетел в воду, проплыл несколько метров, прежде чем понял.
Когда он вынырнул и увидел красную карточку, его лицо стало белым как мел.
— Дорожка четыре — дисквалификация! Покинуть бассейн!
Он держался за бортик. Просто держался, его пальцы побелели от напряжения, костяшки выступили.
— Нет, — Джосс не слышал, но прочитал по губам. — Нет, нет, нет...
— Дорожка четыре, НЕМЕДЛЕННО покинуть бассейн!
Судья подошёл к краю.
Гэвин не двигался. Он смотрел на красную карточку, потом на судью, потом снова на карточку. Словно не мог поверить. Словно ждал, что это ошибка, что карточку опустят, что дадут второй шанс.
Но карточка не опускалась.
Потом что-то в нём сломалось.
Он ударил кулаком по воде, один раз, яростно. Вода взорвалась брызгами. Потом ещё раз. И ещё. Из его горла вырывались гортанные, звериные крики обрывки фраз на диалекте, которые Джосс не мог разобрать, хотя угроза в интонации ощущалась без слов.
Проклятия. Себе. Судьбе. Всему миру.
Два судьи спустились к бортику.
— Покинуть бассейн немедленно, или мы дисквалифицируем вас на весь сезон!
Гэвин замер. Его грудь вздымалась. По лицу текло непонятно что: вода или слёзы.
Он вылез из бассейна медленно, тяжело. Как старик. Как человек, которого только что переехал грузовик.
Прошёл вдоль бортика к выходу. Люди расступались. Кто-то пытался похлопать по плечу, он отшатнулся, как от удара.
Джосс встал.
Их взгляды встретились через весь стадион.
В глазах Гэвина была такая боль, такое отчаяние, что Джосс физически почувствовал это. Как удар в солнечное сплетение.
Гэвин отвёл взгляд первым.
Исчез в раздевалке.
Джосс сел обратно. Его руки тряслись.
Рядом Кай сказал тихо:
— Боже. Бедный парень.
Плой, сидящая с другой стороны, вытирала глаза.
Джосс молчал.
Смотрел на дверь раздевалки, в которой исчез Гэвин.
И впервые за всю свою жизнь думал:
“А стоила ли эта победа того?”
Потому что он прошёл в финал.
А Гэвин потерял всё.
Джосс нашёл его через двадцать минут.
Он прошёл мимо организаторов, мимо медицинского блока, мимо комнаты для прессы. Спустился по лестнице в подвальный уровень стадиона, где располагались старые душевые те, которыми уже никто не пользовался после ремонта основных раздевалок.
Дверь была приоткрыта.
Джосс толкнул её.
Гэвин сидел на полу в углу душевой, одетый, в мокрых плавках и футболке, которую успел натянуть. Над ним била струя холодной воды из незакрытого крана. Он просто сидел, обхватив колени руками, уткнувшись в них лбом.
Вода лилась на него, стекала по волосам, по спине, образовывала лужу вокруг.
Джосс вошёл внутрь. Закрыл дверь за собой.
— Гэвин.
Никакой реакции.
Джосс подошёл ближе, присел рядом. Вода тут же промочила его одежду тренировочные штаны, футболку. Ему было всё равно.
— Гэвин, посмотри на меня.
Молчание.
Джосс протянул здоровую руку и положил её на плечо Гэвина.
Тот дёрнулся, как от удара. Поднял голову.
Его лицо было мокрым. Волосы прилипли ко лбу. Глаза красные от воды или слёз, Джосс не мог понять. Губы дрожали.
— Не надо, — прохрипел Гэвин, — не надо говорить, что всё будет хорошо. Что это не конец света. Что будут другие шансы.
— Я не собирался.
— Тогда зачем ты здесь?
Джосс не знал, что ответить.
Почему он здесь? Должен был быть наверху, готовиться к финалу. Лечить плечо. Консультироваться с врачами. А не сидеть в заброшенной душевой с парнем, который только что потерял всё.
С парнем, который был его соперником.
С парнем, которого он...
— Потому что не мог оставить тебя одного, — сказал он, наконец, тихо.
Гэвин коротко, горько усмехнулся.
— Знаешь, что самое смешное? — Его голос был хриплым, сломанным. — Я так боялся проиграть тебе, что проиграл сам себе. Так боялся опоздать на старт, что прыгнул раньше.
Он ударил кулаком по кафельному полу несильно, но устало.
— Я всё проебал, Джосс. Всё. Единственный шанс. Для семьи. Для себя.
— Это был один заплыв...
— Который решал ВСЁ! — Гэвин повернулся к нему, и в его глазах был огонь, такой отчаянный, догорающий. — Ты не понимаешь! У тебя есть второй шанс, третий, десятый! У тебя есть отец-тренер, связи, деньги! Если ты проиграешь сегодня, тебе дадут другую возможность. Потом ещё одну. Потому что ты сын Вирата. Потому что ты из правильной семьи.
Он сделал судорожный вдох.
— А у меня был ОДИН шанс. Одна попытка вырваться из трущоб. И я его проебал, потому что был слишком взвинченным, слишком напуганным, слишком... недостаточным.
Последнее слово он выдавил с такой болью, что Джосс почувствовал её физически.
Он не думал. Просто обнял Гэвина одной рукой, левая всё ещё висела плетью и притянул к себе.
Гэвин сопротивлялся секунду. Потом сдался.
Уткнулся лицом в плечо Джосса и его тело содрогнулось. Один раз. Второй.
Он не плакал вслух. Но Джосс чувствовал, как промокает его футболка, не от воды из душа.
Они сидели так долго. А вода продолжала литься сверху холодная и безжалостная. Где-то наверху гудел стадион, начинался следующий заезд, другие соревнования, другие судьбы.
Но здесь, в этой забытой душевой, было только двое.
— Я не позволю, — сказал, наконец, Джосс тихо.
— Что? — Гэвин не поднял головы.
— Я не позволю тебе сдаться. Не позволю вернуться в Клонг Той и забыть о плавании. — Джосс сжал его крепче. — Мы что-нибудь придумаем.
Гэвин отстранился, посмотрел на него. Его лицо было совсем близко в нескольких сантиметрах. Капли воды стекали по щекам.
— Что мы придумаем? — В его голосе не было надежды. Только усталость. — Меня дисквалифицировали. Из программы выкинут. Я вернусь домой, и всё будет как раньше.
— Нет.
— Джосс...
— Я СКАЗАЛ — НЕТ.
Джосс взял его за подбородок — не грубо, но твёрдо и заставил смотреть в глаза.
— Послушай меня. Я не знаю как. Но мы найдём способ. Поговорю с отцом. Попрошу его взять тебя в команду другим способом. Эстафета, может быть, или запасной состав, или...
— Зачем? — Гэвин прервал его. — Зачем ты это делаешь? Я твой соперник. Я пытался отнять у тебя место. Ты должен быть рад, что я проиграл.
Джосс молчал долго.
Потом наклонился и поцеловал его.
Медленно и нежно. Не как в тот раз под фонарём или в зале, отчаянно и страстно. А как прощание и обещание одновременно.
Когда они оторвались друг от друга, Гэвин смотрел на него широко раскрытыми глазами.
— Потому что ты не просто соперник, — сказал Джосс тихо. — Потому что за эти недели ты стал..., — он не нашёл слов. — Чем-то большим. Чем-то важным.
Гэвин прикрыл глаза. Губы дрожали.
— Мы не можем, — сказал он едва слышно. — Твой отец. Правила. Я из трущоб, а ты...
— Плевать, — Джосс притянул его ближе, прижался лбом ко лбу. — Мне плевать на правила. На отца. На всё. Единственное, что имеет значение — это ты.
Они сидели так, пока вода не стала ледяной, пока не начали стучать зубы от холода.
Наконец Джосс встал, протянул руку.
— Пойдём. Нужно выбраться отсюда.
Гэвин посмотрел на протянутую руку. Потом взял её.
Джосс поднял его осторожно, используя только правую руку. Они стояли под струями воды, дрожа промокшие до нитки.
— Что теперь? — спросил Гэвин.
— Теперь мы идём к моему отцу. Вместе.