месяц второй.
Всё так же исправно ходит на берег и по долгу о чём-то просит. Ой, если бы так усердно работали люди, как он стоит на коленях на этом мерзком влажном песке. Снова едва слышно шепчет себе под нос что-то неразборчиво. Ну, Вы ещё челом биться начните, юноша! Нет, я же пошутил! Господи милостивый, что это делается? И всё же... Чего он просит? Отчего каждый день ходит сюда, даже видя, что это не приносит результатов? Такое уж у него безутешное горе? Эх, бедный. Бедный мальчик. Быть может, ему придаёт это сил? В таком случае и я бы готов был разбить лоб, лишь бы справиться с этой тоской, которую вселило в меня одиночество средь общества в этом богом забытом месте.
В тот день я решил подкрасться чуть ближе, чтобы понять что он говорил. Но, позже. Конечно, немного позже. Когда он совсем выпадёт в свои молитвы и его не будет тревожить никакой шум. Да, именно так.
И прошёл уже третий час, как я обещаю себе пойти. Но не иду — боюсь. Очень боюсь. А чего? Да и сам не знаю. Вот, хоть досмерти убейте! Не знаю. Есть в его доужаса глупых действиях что-то чарующее. Что-то, что влечёт и ты уже потерял счёт времени до самого рассвета. Чем дольше я смотрел на этого безумца, тем больше хотел дальше видеть его. Я даже специально стал тушить свет, чтобы он, уходя, не заметил меня. Чтобы не ушёл, ведь тогда я с ног собьюсь, чтобы найти где он теперь. Может быть, если мне не наскучит, то я непременно отложу свою поездку обратно в Париж. Лишь бы смотреть на сие чудачество дольше, больше. Пока не придёт пересыщение. Странная, глупая одержимость! Я, может, теперь тоже бесоватый. Ну и пусть. Даже если я стану, как и он, и до самой смерти мы будем драть колени об этот омерзительный песок... Пусть!
Меня отвлекло то, что мой объект наблюдения громко, надрывно завопил. Казалось, что боль эта разлетелась по всему миру, пробив меня насквозь. Я сорвался с места. Господи, что тогда на меня нашло! Я добежал меньше, чем за минуту. Ну, вот и решился.
-С Вами всё в порядке? - спросил я.
-Ну вот, отвлекли меня, - он ответил на французском, но в голове моей всё перевелось автоматически и я почти не заметил того.
Я откланялся и так же быстро ушёл. Вернувшись к окну, я его уже не заметил. В близи он такой очаровательный, неземной. А глаза! Глаза, будто не тут! Не там! Будто их нигде нет, но одновременно они везде. В каждом листочке, травинке. Везде. Но нигде. Что я несу? О, горе! Я сам стал сходить с ума. Плохая! Ой, какая плохая то была идея.
-Я больше не подойду к этому окну! Не подойду! Ни в жизнь! - я резко задвинул шторы, чуть не сорвав их.
Не подойду...
И вот, на следующий вечер я уже сквозь маленькую щель подглядываю вновь за мальчишкой. Ну что он творит? Это какое-то особое заклинание? Он украдёт мою душу? Для первого поцелуя уже поздно, да и он не дама вовсе, чтобы такие вытворять. А вот душа у меня пока что чиста и её не украли. Это единственное, на что можно позарится, ведь здесь беднее меня может быть только бездомный. Это в Париже я богатый, уважаемый человек, а здесь меня знают как сына рыбака и русалки. Боже, и они действительно верят в эту чушь.
В этот вечер я решился пробраться чуть ближе. Совсем немного, чтобы просто услышать что шепчет этот человек. Хотябы краем уха. Так ведь интересно.
-Выходите.
Вот я придурок. Ну, конечно, спрятаться за кустом в поле его зрения, когда они уже начинают лысеть — это было самое гениальное, что я мог придумать.
Я заговорил с ним на французском, чтобы он понял, что я ему не враг.
-Извините. Мне просто стало интересно что Вы делаете здесь каждую ночь.
Но ответил он мне на идеальном русском. Я чуть дар речи не потерял. А может и потерял, ведь тогда я ушёл совершенно без единого слова. И в голове крутились только его слова.
-Я говорю на вашем языке. Передайте тем, кто вас подослал, чтобы они больше даже не старались.
С ним уже пытались заговорить? Хотя, конечно пытались. Если бы ты не был таким глупым, Арсений, то ты бы понял, что прошло два года с момента его появления тут, а это твоё родное захалустье, в котором даже новый червяк на грядке — праздник. С его-то репутацией, конечно он не захотел со мной говорить! И не захочет же, наверное, больше.
И вот до чего я докатился: засыпаю с мыслями об этом чудаке, просыпаюсь с мыслями о нём же, а во время приёма пищи не вылезают его странные молитвы на берегу. Да лучше бы я так о дамах думал, но теперь, видимо, дамы на время отойдут на второй план. Да, точно. Как бы прискорбно не было, любопытно лучше, чем быть дамских угодником. И всё никак из головы его неземные глаза не выходят. Эх, будь бы он прелестной женщиной...
Стало совсем холодно, а я никакой тёплой одежды не взял на зиму. Снова идти на рынок?
***
-О, а я и не знал, что инопланетяне одеваются в нормальную одежду, а не только в ночную рубаху, - как бы невзначай шепнул Попов чудаку на французском, стоя рядом с ним у прилавка с шапками.
-Вы как и все будете надо мной издеваться? - он ответил на английском.
-Оказывается, сумасшедшие бывают образованными. Надо же!
Я тоже знал английский и даже хотел ответить на нём, но для остальных я случайно выучил французский, когда играл в моря, к которому постоянно раньше приходили корабли из разных частей мира. Они не должны были знать ни о моём достатке, ни о моей жизни за границей.
-Эй, мистер, не забывайте, что я и русский знаю!
-Откуда же?
-Жил у моря, приплывали разные корабли и я хотел общаться с людьми, - точно мне, он повторял заученную фразу, которую вынужден был говорить всем.
-Мм. Вот как? Значит, мы похожи.
-Не думаю. Такие как Вы не могут быть похожими на меня. Никогда.
Он ушёл, здороваясь с прохожими на специально изломанном французском. И это называют чистым произношением здесь? Да, они глупее, чем казались.
Я так ничего и не купил. Придётся ходить в старой шинели отца, который год.