4
- Я, наверное, сегодня или уйду пораньше, или напьюсь. Прям сильно, чтобы ничего не чувствовать, а потом проблеваться и отрубиться.
Маша села, оперевшись спиной на стену и обняв руками колени. Сашина кофта с небрежно загнутыми рукавами смотрелась на ней немного нелепо, почему-то совсем не сочетаясь с чёрными джинсами и белыми балетками. Но стоявший рядом с ней Саша думал, что будь она перед ним хоть в мешке из под картофеля, ничего бы не могло скрыть её удивительную красоту.
Он смотрел на неё, не находя в себе сил оторваться. Не находя в себе сил ответить ей. Ему казалось, стоит прервать это мгновение, моргнуть, и она исчезнет, растворится, как мираж или наваждение. Потому что всё это было слишком нереально: она, такая близкая, что можно дотянуться рукой, их недавние объятия, слова Поздыша.
Знал бы он, как быстро это всё может разрушиться.
Маша сжала в тонких пальцах белый пластиковый стаканчик с водкой и выпила, не морщась, почти половину. Задумчиво зажевала лежащей рядом печенькой. Из квартиры раздавались звуки музыки, долетали отдельные слова, у окна, выходящего на балкон, стоял курящий Благой, невидящим взглядом смотря на пару на балконе и сбрасывая пепел прямо на ковёр. Саша молчал.
- Знаешь, я думаю, всё это время я была к тебе несправедлива. Ты, конечно, тоже не ангел, но я часто обижалась, когда обижаться было не на что, скидывала на тебя свои проблемы, психовала. А ты всегда был со мной искренним. И сегодня, получается, почти спас меня.
Алкоголь входил в силу, у Маши развязывался язык, она говорила чуть бессвязно, иногда делая большие паузы и совершенно не к месту усмехаясь. Платонов слушал. Глотал каждое слово, как молитву, как заповедь, закон, пророчество, совершенно не понимая, что его святыня ведет его к неизбежному концу. Она продолжала.
- Да, ты всё время был со мной искренним, как настоящий друг: и про Веру, и про Яну, про свою семью. Я тебе за это очень благодарна, честно. И поэтому хочу открыть тебе свой секрет. Может ты уже знаешь, это не трудно узнать, догадаться. Но я просто не могу хранить его одна.
Саша подался вперед. Он понимал, что если Поздыш был прав, если это будет признание, то у него сердце выскочит из груди. Он сейчас же поцелует её, даже несмотря на реакцию до сих пор стоящего рядом Благого. И это было признание...
- Мне нравится Белоусов.
Тон у неё спокойный, как будто камень с сердца сбросила. На Сашу. Могильный. Огромную плиту, сразу превратившую его в лепешку, безжизненный кусок мяса, труп. Прощай, Маша.
Он не подал виду, что умер внутри. Лишь посмотрел на неё ледяным взглядом холодных голубых глаз и безжизненно выцедил:
- Понятно.
Больше всего ему хотелось перелезть через эти чёртовы решетки и сделать шаг вниз. Ниже, ниже, звон битого стекла, звон битой Сашиной души, глухой удар безжизненного тела об асфальт. Прощай, Саша.
Как жаль, что с третьего этажа редко упадёшь насмерть.
В один миг Маша прекратила останавливать его убийственную химическую реакцию, она стала к а т а л и з а т о р о м.
Она будто почувствовала исходящий от него волнами холод, взглянула мрачно: явно ожидала другой реакции, встала, оперевшись рукой о стенку, и открыла дверь.
- Я лучше пойду. Там... эээ... Рита меня ждёт.
Саша сухо кивнул и, сразу после того, как она ушла, сполз по стене вниз, зарыв руки в короткую жёсткую чёлку.
Благой за окном выплюнул окурок за диван и сочувствующе покачал головой.