2
Всем, наверное, знакомо это чувство. Каждый когда-то стоял посреди веселящейся толпы, пьяный или трезвый, случайно подошедший или знакомый со всеми вокруг. Стоял и понимал, что он здесь чужой, что вся эта толпа большим недружелюбным зверем сворачивается вокруг него всё туже и туже, ближе и ближе. И душит, душит так, что глоток кислорода похож на божественный нектар. И тогда ты начинаешь ненавидеть. Всех их вместе и каждого по отдельности. За что-то определённое или за то, что они вообще есть, существуют. Дышат, когда ты задыхаешься.
Бутылка выскользнула из ослабевших рук вёрткой зелёной рыбкой, но с такой высоты не разбилась. Только отскочила с мягким звоном от пепельного бетона и закатилась в угол, остановившись на куче мусора.
- Ребят, Саша, кажись, в натуре в хлам.
- Эй, Платон, мы ж только начали!
- Каха, ты нахрена ему дал целую бутыль выхлебать? А нам?!
- О! Там Рита, Вера и Маша идут!
- Ээ, это ж действительно на всех было!
Саша отмахнулся от голосов, как от назойливых мух, кружащих вокруг него, прислушавшись только к одному: звонкому и весёлому. Даже если бы Кашин, самогон которого Саша просто взял и выпил за один присест, сейчас бы его ударил, он бы этого не почувствовал. Потому что Кристина, повиснув на своём парне, кричала, что сейчас придёт ОНА.
И она пришла. Осмотрела сырое и грязное помещение с потрескавшимися от времени стенами своими тёплыми карими глазами, улыбнулась сидевшему на окне Поздышу и направилась к Саше. К Саше Белоусову. Что и следовало ожидать.
Через пьяную белесую плёнку натянутого безразличия он смотрел, как отлипает от своего парня Кристина, здороваясь с Машей, смотрел как Маша искренне улыбается, обнимая Белоусова, как он что-то говорит, и она начинает смеяться.
Боже, как она может обнимать его и не слышать, что у Саши внутри целый мир распадается на осколки? Ему казалось, будто всё было наполнено звуком бьющегося стекла, будто тысячи бутылок из его рук упали в бездну и там бьются, бьются и звенят.
Звон этот продолжался почти час. Маша сидела на окне рядом с Поздышем и Ксюшей, пила пиво и веселилась. Иногда её задорный смех заглушал бьющееся стекло у Саши в голове, но всегда ненадолго. Ему становится дурно, звон невыносим, глаза застилает белесой хренью. Он невидящим взглядом смотрит на то, как неловко забирается на стол пьяная Кристина, поддерживаемая Белоусовым, хрипло смеётся и что-то кричит. Саша давит себе на виски и начинает различать слова, которые тысячу раз слышал до этого, но не придавал особого значения.
- Все, кто здесь стоит, завтра должны в 9 утра, ой, нет, вечера прийти ко мне на ночёвку! Скидывайтесь на бухло! Родаки валят!
Саша безразлично смотрит, как Кристина наклоняется и блюёт на пол, как подбежавшая Вера держит ей волосы, как Белоусов пытается снять их обеих со стола. Саша отворачивается. Больше всего ему хочется упасть к чёрту в обморок и проваляться в тишине и спокойствии, пока не пройдёт тупая головная боль. Или избить кого-нибудь до боли в руках.
Саша разворачивается и со всей силы бьёт кулаком в стену, на секунду глуша ударом звон стекла, гудящий у него в голове, задумчиво смотрит на бордовую гущу, смешанную с пыльной извёсткой, которая стекает с его руки.
- Эй! Что с тобой? Саша, прекрати!
Кто-то разворачивает его и хватает за руку, заботливо стирает салфеткой кровь с кулака. Саша гневно оборачивается, желая послать этого человека куда подальше, и видит перед собой ЕЁ.
- Ну? Что молчишь? Зачем ты это сделал?
Он не хочет отвечать. Он тонет в её глазах, ему хочется поправить каштановую прядь, выбившуюся из-за её уха, наклониться ближе и поцеловать её. Но больше всего Саша боится, что она отшатнётся, отойдёт, отпустит его руку, убежит. Больше всего он боится нескрываемого презрения в очевидной фразе: "Не надо. Отвали. Ты пьян." Он боится непонимания, жалости, испуга в её прекрасных глазах, и этот страх убивает его сильнее, чем самые ужасные фобии. Он молчит.
- Ладно, не отвечай. Но у тебя же рука в мясо разбита! У тебя есть дома перекись или зелёнка? А бинт?
Он буквально чувствует, как каждая его молекула тянется к ней. Он понимает, что если сейчас же не сократит расстояние, мятежные атомы войдут в какую-нибудь цепную реакцию, и он взорвется подобием атомной бомбы. Если не скажет ей сейчас всё, что чувствует...
Он молчит.
- Хорошо. У меня есть. Пойдём ко мне. Мама должна быть на работе. Макс, помоги Сашу до дома довести! Ему, кажется, совсем хреново!
О нет, только не Поздыш. Всё же так хорошо начиналось...
Перебарывая звон в голове, Саша враждебно смотрит на подошедшего Максима, в немом исступлении выдёргивает ладонь из Машиных тёплых рук и молчит, со странным спокойствием понимая, что смертельная цепная реакция уже началась.
- Эээ, Платон, спокойно. Ща пойдём домой, ты ляжешь спать...
Звон в голове заглушает почти все слова, и Саша пытается прочитать по губам. Морщится от боли в висках, как будто кто-то закручивает туда два раскалённых железных болта.
- Да пошли вы на... - говорит кто-то Сашиным голосом.
Платонов не понимает, почему Маша болезненно морщится, как будто он её ударил. Он ведь не делал ничего и никогда ей ничего не сделает. Он же любит её больше жизни. Это же всё не он сказал, а если и он, то обращаясь исключительно к Поздышу, который сам еле стоит на ногах.
- Ладно, как скажешь, - тихо говорит Маша, и голос её наполнен непередаваемой печалью.
"Но почему? Почему она уходит? Почему она грустит? Вернее: Почему я такой неудачник?"
Саша спускается вниз по лестнице, натыкаясь на стены, останавливается у одной и бессильно сползает по ней, поднимая слепой взгляд на белый потолок. К голове вдруг подкатывает такая боль от мыслей о собственной ничтожности и глупости, что Саша со всей силы откидывается назад, ударяясь затылком об кирпичную стену. В глазах темнеет, боль постепенно проходит, он больше не чувствует противного жжения в костяшках, звона в голове, он больше не чувствует н и ч е г о.
Небо падает на землю.