Глава 28. Кирилл.
Этот день вымотал меня так, словно я в одиночку разгрузил вагон с углем, а потом провел три раунда тяжелейших переговоров с арабскими инвесторами. Мы закрыли слияние, подписали кучу документов, и, когда я наконец зашел в кабинет Эли, она сидела за столом, массируя виски, окруженная баррикадами из папок. Я подошел сзади, мягко убрал ее руки от лица и поцеловал в макушку:
«Собирайся, Назарова. Твой рабочий день окончен. У нас другие планы».
Она попыталась слабо возмутиться про недописанный отчет, но один мой взгляд заставил ее захлопнуть ноутбук.
Я не повез ее домой. И в ресторан не повез. Я арендовал на весь вечер закрытую оранжерею Таврического сада. Когда мы вошли внутрь, там не было ни души. Только тысячи экзотических цветов, приглушенный свет сотен свечей, расставленных вдоль дорожек, и накрытый на двоих столик под сводами тропических лиан. Эля замерла, ее изумрудные глаза расширились от удивления:
— Савин… — выдохнула она, озираясь. — Ты ограбил цветочный картель?
Я лишь хмыкнул, помогая ей снять пальто. Ужин прошел в какой-то удивительной, звенящей тишине, где нам не нужны были слова. Но когда принесли десерт, я понял, что мой фирменный адреналин, который я обычно испытываю перед крупными сделками, — это детский лепет по сравнению с тем, что творилось у меня внутри.
Я встал. Сердце колотилось где-то в горле. Подошел к ней, опустился на одно колено прямо на каменный пол оранжереи и достал из внутреннего кармана пиджака бархатную коробочку. Щелчок крышки прозвучал, как выстрел. Внутри на черном фоне мерцало кольцо из платины с идеальным, чистейшим бриллиантом. Эля перестала дышать. Ее глаза мгновенно наполнились слезами.
— Я всегда был терминатором, Эля. Жил по графикам, цифрам и жестким правилам, — мой голос предательски дрогнул, и я даже не пытался это скрыть. — А потом в мой кабинет ворвалась ты. Моя зеленоглазая заноза. Моя самая большая проблема и мое самое великое счастье. Я не умею говорить красивые речи, но я точно знаю одно: я больше ни дня не хочу называть тебя своей девушкой. Я хочу называть тебя своей женой. Выходи за меня, Назарова.
Она сидела, прижав ладони к губам. Слезы блестели на ее щеках, но сквозь них уже пробивалась та самая, фирменная улыбка моей бронебойной леди.
— Савин… — произнесла она, шмыгнув носом. — Это что, официальный выговор с занесением в паспорт? Трудовой договор на пожизненное рабство?
— Именно так. С ненормированным рабочим днем и ночами, — я усмехнулся, чувствуя, как отпускает напряжение. — Тогда я согласна, Кирилл. Согласна, черт тебя дери!
Я надел кольцо на ее дрожащий палец, подхватил ее на руки и поцеловал так, словно мы были одни во всей Вселенной.
До дома мы не доехали. Мой Камаро с ревущим мотором затормозил у величественного входа в гранд-отель «Европа». Я быстро снял лучший люкс — тот, с панорамными окнами на ночной город и огромной кроватью под балдахином. Едва тяжелая дверь номера захлопнулась за нами с глухим эхом, корпоративные маски полетели к черту. Я не дал ей и секунды на раздумья: вжал её хрупкое тело в прохладную стену коридора, мои руки обхватили её талию, а губы жадно, по-звериному впились в её. Эля ответила с той же яростной страстью — её дыхание участилось, губы раскрылись навстречу, и наши языки сплелись в бешеном танце. Её пальцы запутались в моих волосах, тянули за пряди, вызывая сладкую боль, которая только разжигала огонь внутри меня. Она срывала с меня галстук одним резким движением, ткань шелестнула, падая на пол, а затем её руки атаковали мою рубашку. Пуговицы отлетали с тихим треском, разлетаясь по ковру, как маленькие пули. Я чувствовал жар её кожи сквозь тонкую ткань её платья, слышал её прерывистое дыхание, смешанное с моим.
— Кирилл… не останавливайся... — прошептала она хрипло, её голос дрожал от желания, и это имя, слетевшее с её губ, ударило меня как электрический разряд.
Не в силах больше ждать, я подхватил её за бедра — мои пальцы впились в мягкую плоть, ощущая упругость мышц под кожей. Она обвила мою талию ногами, её каблуки впились в мою спину, добавляя остроты ощущениям. Я понёс её в спальню, не прерывая поцелуя ни на секунду — наши губы сливались, языки боролись за доминирование, а её тело плотно прижималось ко мне, дразня каждым движением.
— Хочу тебя… сейчас, — выдохнула она мне в рот, и я ответил:
— Ты моя, Эля, полностью моя.
Комната встретила нас тусклым светом ночников, отбрасывавшим мягкие тени на кремовые стены и огромную кровать с шелковыми простынями. Запах лаванды от свечей смешался с ароматом её духов — мускусным, соблазнительным, — и это только усилило моё безумие.
Я опустил её на прохладный шелк простыней, и в этом свете она казалась вылепленной из мрамора — идеальные изгибы тела, бледная кожа, блестящая от лёгкой испарины, глаза, горящие желанием. Её платье задралось, обнажив кружевное бельё, и я не смог удержаться: мои руки скользнули по её бедрам, поднимая ткань выше, пока не сдернул его полностью через голову. Она лежала перед мной обнажённая, кроме тонких кружев, и её грудь вздымалась от учащённого дыхания.
— Сними всё с меня. — приказала она тихо, но властно, и я подчинился, стягивая кружево, целуя каждый открывающийся участок кожи.
Но затем я взял свой галстук с пола — гладкий шёлк, ещё тёплый от моего тела — и, глядя ей в глаза, спросил:
— Доверишься мне?
Она кивнула, улыбаясь с вызовом:
— Да, свяжи меня… сделай так, чтобы я не могла шевелиться.
Я обвил галстуком её запястья, завязав их над головой, прикрепив к изголовью кровати — не слишком туго, но достаточно, чтобы она чувствовала ограничение, возбуждение от беспомощности.
Начал с поцелуев — медленно, методично, покрывая каждый миллиметр её кожи. Сначала шею: мои губы прижались к пульсирующей жилке, язык прошёлся по контуру, вызывая мурашки. Она выгнулась навстречу, её руки дёрнулись в путах, но галстук держал крепко, добавляя адреналина.
— Да… вот так... — простонала она, когда я спустился к ключицам, лизнул впадинку, затем к груди — обвёл соски языком, сначала нежно, кругами, потом посасывая, пока они не затвердели под моим ртом.
Её тихие стоны раздавались в тишине комнаты, эхом отражаясь от стен, — сначала шепотом, потом громче, когда я прикусил кожу слегка, добавляя лёгкую боль к удовольствию.
— Больше… пожалуйста, Кир... — умоляла она, и её слова подстегнули меня. Я шлёпнул её по бедру — не сильно, но достаточно, чтобы кожа покраснела, вызвав вспышку жара и мурашек; она ахнула, но её глаза вспыхнули от удовольствия: «Ещё!»
Мои руки не бездействовали: одна скользила по её животу, чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами, а другая раздвинула её бёдра, проникая под кружево. Я ощутил её влажность, тепло, и мои пальцы начали ласкать — сначала кругами по клитору, вызывая дрожь во всём теле, потом глубже, проникая внутрь, имитируя то, что последует. Эля стонала теперь открыто, её бёдра двигались навстречу моим движениям, ногти впивались в простыни — точнее, пытались, но связанные руки усиливали ощущение беспомощности.
— Я не выдержу… войди в меня... — прошептала она, и я стянул с себя остатки одежды, прижимаясь к ней всем телом.
Мы начали в миссионерской позе — классической, интимной, где я мог смотреть в её глаза и контролировать каждое движение. Входил я в неё медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как её тело обволакивает меня горячим, влажным теплом, сжимает с пульсирующим давлением, которое посылало волны удовольствия по всему моему телу. Её связанные руки тянулись ко мне, но ограничение только усиливало её стоны — каждый толчок отзывался в ней дрожью, мурашками по коже, а её грудь прижималась к моей, соски тёрлись, вызывая электрические разряды.
Эмоционально это было полным слиянием: я видел в её глазах полное подчинение и любовь, чувствовал, как её тело трепещет от каждого глубокого проникновения, запах пота смешивался с лавандой, а её стоны — как музыка.
— Глубже… о боже, да! — кричала она, её ногти впивались в воздух, а я укусил её за шею, оставляя лёгкий след, усиливая ощущение доминирования:
— Не двигайся, просто чувствуй меня.
Ощущения были острыми — давление её бёдер вокруг меня, жар внутри, лёгкая боль от укуса, которая переходила в экстаз.
Затем она перевернула ситуацию — я развязал галстук, и теперь она была сверху, в позе наездницы, оседлав меня с хищной улыбкой. Её руки упёрлись в мою грудь, царапая кожу ногтями, оставляя жгучие следы, которые смешивали боль и удовольствие в идеальный коктейль. Она двигалась, поднимаясь и опускаясь, контролируя темп: каждый спуск ощущался как погружение в горячую, сжимающуюся бездну, её тело плотно обхватывало меня, посылая волны жара вверх по позвоночнику. Я чувствовал давление её веса на моих бёдрах, ритмичные хлопки, мурашки от её волос, касающихся моей кожи, и эмоциональный подъём от её доминирования — она командовала:
— Смотри на меня. — и я не мог отвести глаз, пока мои руки сжимали её бёдра, шлёпая иногда, чтобы добавить остроты.
Запах её возбуждения заполнил воздух, стоны сливались с моими, а ощущения были как прилив — интенсивный, неконтролируемый, с лёгким жжением от царапин на груди.
— Ты такой… идеальный... — шепнула она, ускоряя движения, и я ответил:
— Ты сводишь меня с ума, Эля.
Чтобы добавить первобытности, я перевернул её на живот, и снова связал её руки галстуком впереди, чтобы она опиралась на локти. Мои руки обхватили её талию, приподнимая бёдра, и я вошёл сзади — резко, глубоко, чувствуя, как её тело подаётся назад, сжимаясь вокруг меня в ритме, который вызывал взрывы удовольствия в каждом нерве.
Ощущения были животными: хлопки тел эхом разносились, пот стекал по спинам, смешиваясь с ароматом мускуса; её кожа горела под моими ладонями, где я шлёпал по ягодицам, оставляя лёгкие красные отпечатки, которые усиливали её стоны. Эмоционально это было пиком доминирования — она подчинялась, выгибаясь, а я укусил её за плечо, добавляя острую боль, переходящую в блаженство:
— Проси меня… громче!
— Да, вот так… не останавливайся! Ещё! — кричала она, её тело дрожало от каждого толчка, мурашки бежали по коже, а давление внутри нарастало до предела.
Наконец, мы вернулись к объятиям — я развязал её, и снова сверху, но теперь медленно, нежно, целуя губы. Мы тонули друг в друге: смесь безграничной нежности и первобытного голода. Ощущения здесь были всеобъемлющими — тепло её тела подо мной, мягкое сжатие, лёгкие следы от укусов и царапин, которые жгли сладко, эмоциональное единение в глазах.
— Я люблю тебя, — прошептал я, и она ответила:
— И я тебя, Кир… навсегда.
Кульминация настигла нас одновременно — волна удовольствия накрыла, как цунами, содрогаясь в оргазме, где каждое сжатие посылало вспышки по всему телу, смешивая боль, жар и экстаз. Мы замерли, обессиленные, в объятиях, сердца стучали в унисон. В тот миг я окончательно понял, что эта женщина — мой личный, самый сладкий плен, и эта ночь была всего лишь началом.
***
Утро субботы ворвалось в шикарный люкс гранд-отеля «Европа» сквозь щель между тяжелыми бархатными портьерами, но разбудил меня вовсе не солнечный свет. Меня вырвал из сна садистски бодрый рингтон фейстайма, разрывающий тишину номера.
Я лежал на животе, раскинув руки по огромной кровати, с трудом собирая по крупицам остатки своего рассудка после самой сумасшедшей, выматывающей и невероятной ночи в моей жизни. Моя спина горела от десятка царапин, оставленных ее нежными коготками, а вокруг были в художественном беспорядке разбросаны остатки нашей корпоративной брони.
Рядом, прямо на краю матраса, сидела моя без пяти минут жена. Эля небрежно, но чертовски соблазнительно обмоталась белоснежной шелковой простыней, обнажив точеные плечи. Она держала телефон на вытянутой руке, хитро прикусывала нижнюю губу и коварно улыбалась. Я приоткрыл один глаз и прислушался.
На экране появилась заспанная, всклокоченная Есения. За ее спиной по кухне носилась трехлетняя ураган-Алисия, яростно дубася ложкой по столу и требуя кашу, а сама Яся выглядела так, будто была готова убивать голыми руками.
— Назарова, я не поняла, какого черта ты звонишь мне в девять утра в законную субботу?! — хрипло и воинственно заворчала Винсент на том конце, пытаясь перекричать дочь. — Если ты не беременна двойней, не увольняешься одним днем или не просишь помочь спрятать в лесу труп Горского, я приеду и лично задушу тебя проводом от зарядки!
— Яся… — голос Эли был медовым, тягучим и светился от абсолютного, нескрываемого самодовольства.
Она выдержала гениальную театральную паузу, затем переключила камеру на задний объектив и с грацией настоящей королевы сунула в кадр правую руку. Идеальный платиновый бриллиант поймал утренний луч солнца и вызывающе сверкнул на фоне смятых отельных простыней.
— Кажется, меня официально взяли в бессрочную аренду. С правом полного выкупа и совместного владения имуществом.
На секунду в динамике повисла такая гробовая тишина, что я подумал, связь оборвалась. Маленькая Алисия на заднем фоне вдруг перестала стучать ложкой. А потом… потом её айфон едва не разорвался от децибелов.
— А-А-А-А! ТВОЮ МАТЬ! СВЯТЫЕ УГОДНИКИ И МАТЕРЬ БОЖЬЯ! — Яся заорала так, что я рефлекторно поморщился и натянул подушку на голову. — ЛУИ! ВИНСЕНТ, ТАЩИ СЮДА ШАМПАНСКОЕ, ЖИВО! БРОСАЙ СВОИ КРУАССАНЫ! ЭТА ЗЕЛЕНОГЛАЗАЯ СТЕРВА ВЫХОДИТ ЗАМУЖ ЗА ТЕРМИНАТОРА!
Я услышал, как на французской кухне с грохотом упала сковородка, и донесся панический вопль Луи: «Мон Дье, Эссен, опять корпоративная война?!»
Я больше не мог сдерживаться. Отбросив подушку, я приподнялся на локтях, усмехнулся и одним плавным, собственническим движением притянул Элю к себе за талию. Она со смехом повалилась спиной мне на грудь, и я уверенно влез в кадр, подперев подбородок рукой.
— Доброе утро, Есения. Вижу, новости дошли до адресата без искажений.
Увидев меня, полуголого и растрепанного, вжавшегося носом в макушку Эли, Винсент мгновенно трансформировалась из истеричной подруги в главу сицилийской мафии. Она прищурила глаза и угрожающе надвинулась прямо на объектив камеры.
— Слушай сюда, Савин. Внимательно слушай, — ледяным тоном процедила Яся. — Теперь ты официально в нашем капкане. Если моя Элечка пустит с тобой хоть одну слезинку от грусти, клянусь своими красными подошвами от Лабутена, я приеду и оторву тебе твои генеральные бубенцы! А потом лично повешу их вместо ароматизатора на зеркало заднего вида в твоем пижонском Камаро! Ты меня понял, жених?!
Эля просто зашлась в беззвучном смехе, запрокинув голову мне на плечо.
— Принято, Есения. Угроза официально зафиксирована в протоколе. Бубенцы останутся в полной неприкосновенности, — хрипло рассмеялся я, нежно целуя Элю в голое плечо и вдыхая запах ее кожи.
Яся начала судорожно голосить что-то про выбор правильного оттенка белого для свадебного платья, но я мягко забрал у Эли телефон и нажал на кнопку отбоя. Выходные только начинались, и у меня на мою невесту были совершенно другие, не терпящие отлагательств планы.
***
Через два дня мы нанесли официальный визит в загородную резиденцию моих родителей. Мы сидели в просторной столовой, над большим дубовым столом мягко мерцала антикварная хрустальная люстра, и ничто не предвещало бури. Наталья Олеговна встретила нас в своем привычном амплуа Императрицы — безупречная укладка, нитка жемчуга и дежурная светская вежливость с легким налетом аристократического равнодушия. И хотя мы оба прекрасно знали, что Элю она уже втайне обожает, марку моя мать держала до последнего.
Мы как раз перешли к горячему, когда Эля решила сделать свой ход. С максимально невинным видом, продолжая светскую беседу о погоде, она изящно потянулась правой рукой за бокалом минеральной воды.
Идеальной огранки платиновый бриллиант поймал свет хрусталя и полыхнул так, словно над нашим столом взорвалась сверхновая звезда.
Раздался громкий звон. Тяжелая серебряная вилка выпала из рук Натальи Олеговны и ударилась о коллекционный фарфор. Императрица замерла. Функция дыхания у нее временно отключилась. Ее глаза медленно, словно в замедленной съемке, перевели взгляд с камня на Элю, затем на меня, а потом ее щеки залил густой румянец.
Светская львица окончательно потеряла лицо и издала такой оглушительный, пронзительный визг радости, который сделал бы честь даже сумасшедшей Ясе.
— Господи! Да неужели! Наконец-то! — завизжала моя мать, с грохотом отодвигая стул.
Она вскочила с места, в один прыжок преодолела расстояние до Эли и бросилась ей на шею, едва не задушив мою невесту в объятиях.
— Эльвира! Золотая моя! Девочка моя героическая! — причитала Наталья Олеговна, покрывая ошарашенную Элю поцелуями. — Ты же святая женщина, тебе надо памятник при входе в холдинг поставить! Я же уже отчаялась! Я думала, мой сын так и продолжит спать в обнимку с балансовыми отчетами и обвенчается с советом директоров!
Она метнулась ко мне, схватила за щеки и расцеловала так крепко, что у меня чуть шея не хрустнула.
Мой отец, Виталий Александрович, наблюдавший за этим цунами с олимпийским спокойствием, просто молча отодвинул тарелку. Он потянулся к графину, налил себе очень щедрую порцию односолодового виски, поднял бокал на уровень глаз и ухмыльнулся в седые усы:
— Терпения тебе, дочка. И тебе, сын. Добро пожаловать. Теперь вас двое, кому придется сидеть по струнке в этом тотальном женском матриархате.
Любые наши попытки заикнуться о тихой, скромной росписи в кругу близких разбились о чугунную броню родительского энтузиазма. Протесты не принимались в принципе. Моя мать даже не села доедать свой сибас на гриле. Бросив салфетку, она выудила из сумочки телефон и начала боевые действия прямо не отходя от стола.
— Алло? Жанночка? Да, это Савина, — загремел на весь дом ее железобетонный командирский голос. — Поднимай абсолютно все свои связи, Жанна! Мне нужен лучший, самый пафосный зал в «Астории» через месяц! Что значит «там очередь на год вперед и все даты расписаны»?! Жанна, ты меня сейчас очень расстраиваешь. Какая очередь?! Отмени кого-нибудь! Предложи им денег, пригрози связями, предложи купить им вертолет, мне плевать! У меня единственный сын из десятилетней корпоративной комы вышел, это событие государственного масштаба!
Я откинулся на спинку стула, под столом найдя горячую ладонь Эли и крепко сплетя наши пальцы. Моя зеленоглазая невеста пыталась спрятать смех, кусая губы и прижимаясь плечом к моему пиджаку. Мы только переглядывались, слушая, как Наталья Олеговна уже диктует бедной Жанночке список поставщиков орхидей. Спорить с моей матерью, когда она почувствовала запах свадебного банкета, было в тысячу раз опаснее, чем пытаться обмануть налоговую.
***
Вечером того же дня мы решили нанести контрольный удар по нервной системе наших лучших друзей. План был прост: собрать Дамира и Руслана на ужин и невзначай ослепить их платиной.
Мы зашли в ресторан Дамира в самый прайм-тайм. В зале играл легкий джаз, пахло жареным мясом и пряными специями. Дамир, как всегда, курсировал между столиками, раздавая указания официантам, а Руслан сидел за нашим любимым угловым столом, уткнувшись в телефон и хмуро попивая эспрессо.
Мы подошли. Я галантно отодвинул стул для Эли. Она опустилась на него, сняла перчатки и, театрально вздохнув, абсолютно монументальным жестом положила правую руку прямо в центр стола, аккурат под свет направленной сверху галогеновой лампы. Грани бриллианта вспыхнули так, что могли бы осветить взлетную полосу. Я сел рядом, невозмутимо скрестил руки на груди и приготовился к шоу.
Первым отреагировал Дамир. Он как раз подошел к нам, протирая белоснежным полотенцем идеальный хрустальный бокал. Его взгляд зацепился за руку Эли. Великий ресторатор замер. Функция моргания отключилась. Бокал чудом не рухнул на кафель, потому что Дамир вцепился в него побелевшими пальцами.
— Это… — Дамир перевел совершенно круглые, почти черные от глубокого шока глаза на меня, потом снова на кольцо. — Эй, брат, я не понял… Это то, о чем я думаю?! Или Эльвира просто купила себе очень элегантный кастет для самообороны на планерках?
— Это безоговорочная капитуляция, Дамир, — спокойно констатировал я, откидываясь на спинку стула.
Секундная, звенящая тишина. А затем Дамир разразился таким воплем, что джаз на фоне стыдливо смолк, а пара солидных бизнесменов за соседним столиком поперхнулись долмой.
— АХПЕР ДЖАН! БРАТ! ЖЕНИТСЯ БРАТ! — завопил он на весь огромный зал, бросая полотенце куда-то в сторону барной стойки. — Левон! Музыку погромче! Всем шампусик! Каждому столику пахлаву! За счет заведения! Мой каменный брат наконец-то стал человеком!
Он ринулся к нам, сгреб меня в свои фирменные медвежьи объятия, едва не сломав мне пару ребер, потом переключился на Элю, оглушительно целуя ее в обе щеки.
А Руслан… Руслан в это время медленно, очень медленно опустил свой смартфон на деревянную столешницу. Его лицо прошло все стадии: от легкого непонимания до глубочайшего, осознанного возмущения. Он прищурился, как опытный следователь на допросе, вытянул руку и ткнул указательным пальцем прямо мне в грудь.
— Ах ты ж… — выдохнул Рус с таким праведным гневом, будто я только что лично залил бетоном его лучшую теплицу. — Ах ты, корпоративный макиавелли! Так вот почему… Вот почему великий и ужасный Кирилл Витальевич звонил мне во вторник! В полчетвертого ночи, мать вашу!
Дамир замер с бокалом в руке:
— А что он тебе звонил?
— Он пытал меня полчаса! — взорвался Руслан, всплескивая руками. — Полчаса этот бронированный терминатор допрашивал меня, какие именно пионовидные розы сорта «Джульетта» перенесут высокую влажность крытой оранжереи, и как их правильно миксовать с голубыми гортензиями, чтобы, цитирую: «соблюсти гармонию цветового круга по Иттену и не травмировать оптический нерв»! А я-то, наивный идиот, спросонья решил, что наш гендир совсем кукухой поехал от своих графиков и решил клумбу-альпинарий перед главным входом в холдинг разбить! Ландшафтный дизайнер недоделанный!
Я лишь философски и очень, очень довольно пожал плечами:
— Зато гармония была соблюдена идеально, флорист. Твои консультации помогли мне закрыть самую важную сделку в моей жизни. Можешь выслать мне счет за сверхурочные ночные часы в бухгалтерию.
Эля больше не могла держать лицо. Она попыталась что-то язвительно добавить, но из нее вырвался только сдавленный писк. Она рухнула мне на грудь, уткнувшись носом в мой пиджак, и зашлась в истеричном, абсолютно искреннем приступе смеха до слез. Ее плечи тряслись. Я обхватил ее за талию, прижимая к себе крепче, и почувствовал, как внутри разливается невероятное, абсолютно незнакомое мне ранее тепло.
Пусть орут, возмущаются, подкалывают и пьют свой шампанское. Главное, что эта зеленоглазая заноза смеется в моих руках, и с этим кольцом на пальце она теперь официально и навсегда моя.
***
Следующий месяц превратился в самый фееричный, сюрреалистичный кошмар для моей платиновой кредитки и абсолютный рай для женской половины человечества.
Если бы я знал, что объединение моей властной матушки Натальи Олеговны и сумасшедшей Винсент приведет к созданию оружия массового поражения, я бы заблокировал этот альянс еще на стадии их знакомства. Коалиция «Свекровь-Императрица плюс Подружка невесты с замашками мафиози» оказалась в сотню раз разрушительнее и эффективнее любой акулы-конкурента на рынке слияний и поглощений.
Они таскали мою бедную Элю по закрытым показам и элитным свадебным бутикам так, словно готовили ее не к алтарю, а к колонизации Марса или дипломатической встрече с инопланетным разумом. Моя железная бронированная леди, которая днем щелкала многомиллионные сделки как орешки, теперь присылала мне из примерочных отчаянные селфи с подписями: «Савин, вытащи меня отсюда, я тону в фатине», «Они заставляют меня мерить платье, похожее на пятиэтажный зефирный торт, вызови ОМОН» и «Если я задохнусь в этом корсете, завещаю корги Базиса тебе».
Моя идеальная стерильная, минималистичная, оснащенная «Умным домом» квартира пала жалкой смертью храбрых. Он превратился в круглосуточный филиал свадебного агентства. На моем кухонном острове, где я обычно пил утренний эспрессо и читал РБК (РосБизнесКонсалтинг), теперь базировались баррикады из многокилограммовых глянцевых каталогов, горы образцов итальянского шелка, километры французского кружева и десятки контейнеров с дегустационными кусками тортов. Однажды я нашел каплю пралине с маракуйей прямо на квартальном отчете для инвесторов.
Но абсолютным апогеем этого безумия стали их дизайнерские дискуссии. В одну из пятниц я вернулся с тяжелейших переговоров, мечтая только о тишине и бокале хорошего скотча, но застал в своей гостиной настоящий консилиум. Наталья Олеговна, покачивая бокалом Шардоне, и Яся, вооружившись чуть ли не таблицей Менделеева, уже битый час спорили на повышенных тонах о белом цвете. Точнее о том, какой именно оттенок — «теплый айвори», «искрящийся шампань», «морозный иней» или, прости господи, «пепельная роза в утреннем тумане» — лучше оттеняет изумрудные глаза Назаровой.
Для моего прагматичного, заточенного под математику и сухие цифры мужского мозга все эти куски ткани в их руках были просто… белыми. Абсолютно, мать его, одинаково белыми.
— Кирилл, ну посмотри же повнимательнее! — искренне возмутилась матушка, тыча мне в лицо двумя совершенно идентичными лоскутками. — Этот желклый оттенок откровенно спорит с ее подтоном кожи, а этот делает ее фигуру аристократичной! Ты, как гендиректор, должен интуитивно чувствовать разницу текстур!
Я перевел обреченный взгляд на Элю. Моя невеста сидела на диване посреди этого текстильного хаоса, со всех сторон обложенная подушечками для колец, пила вино, кажется, уже прямо из горла бутылки и беззвучно хохотала, наслаждаясь моими мучениями.
Я мужественно ткнул пальцем в левый лоскут наугад, выдал дежурное и очень серьезное «Безупречный выбор, матушка», мысленно разблокировал для них лимиты по картам и капитулировал в сторону спальни. Спорить с этим двухголовым драконом было не просто бесполезно, а опасно для жизни — оставалось только бесперебойно это финансировать и смиренно ждать дня нашей свадьбы.
***
Всё это предсвадебное безумие с оттенками «морозного инея» и дегустацией сто первого вида зефира требовало немедленной, жесткой мужской разрядки. Именно поэтому за неделю до дня «Х» был назначен официальный мальчишник.
План был по-питерски интеллигентным: я, Дамир, Руслан и Луи забурились в закрытую VIP-комнату ресторана. Глубокие кожаные кресла, густой дым элитного кальяна, неспешные философские разговоры о вечном и бутылка двенадцатилетнего «Макаллан». Ничто не предвещало апокалипсиса.
Но тут в нашем очаровательном, интеллигентном французе Луи проснулась загадочная, дикая русская душа. Видимо, годы брака с Ясей не прошли даром, и его организм потребовал отечественного размаха. Луи с таинственным видом алхимика предложил запивать элитный шотландский виски ледяной столичной водкой, назвав это «культурной интеграцией».
К полуночи эта интеграция превратила наши тихие посиделки в полномасштабную катастрофу. Градус абсурда пробил потолок. Дамир, обнимая пустую бутылку, со слезами на глазах орал на армянском какие-то душераздирающие песни о гордом одиноком орле и потерянной любви. Руслан, обхватив голову руками, абсолютно серьезно изливал душу кальяну и признавался в бесконечной, трагичной любви своим голландским пионам, жалуясь на их короткий срок цветения. А Луи… Луи вдруг вскочил на кресло, пошатнулся, поправил съехавший набок галстук и с пафосом Наполеона заявил, что мы здесь тухнем, пока за окном простаивает без нашего экспертного внимания «современное физическое искусство и пилонная культура Санкт-Петербурга».
Как именно наш респектабельный отряд в костюмах оказался в элитном стрип-клубе, залитом неоном цвета фуксии, — я помню фрагментарно. Зато я отчетливо помню себя. Я сидел на огромном бархатном диване с каменным, абсолютно непроницаемым лицом Совета Директоров, меланхолично потягивал минералку из бокала со льдом и лениво наблюдал, как Луи, словно загипнотизированный сурикат, пытается аккуратно и с уважением засунуть пятитысячную купюру в прозрачную стрип-туфлю танцовщице, бормоча что-то про инвестиции в ортопедию.
И в этот самый момент гениальный мозг гражданина Пятой республики принял самое фатальное решение в его жизни — позвонить жене.
— Жятеман… эмон амур! — заплетающимся, абсолютно счастливым языком вещал Луи в трубку, пытаясь перекричать разрывающие барабанные перепонки басы клубного сабвуфера. — Лямур моя! Тут такие грациозные мадмуазели… они так нарушают законы физики на этой… хромированной металлической палке! А мы тут с пацанами… ик!.. культурно просвещаемся! Представляешь, она висит вниз головой и держится только одной ногой! Это же балет!
Даже сквозь грохот музыки я услышал донесшийся из динамика инфернальный, низкий демонический рык Яси. Если бы у сатаны был заместитель по карательным операциям, он бы точно носил Лабутены и говорил голосом Есении. Ей понадобилось ровно три минуты, чтобы выудить из растекающегося в восторгах француза точные геоданные нашего «филиала Эрмитажа».
Ровно через полчаса тяжелые двойные двери VIP-зоны распахнулись с такой силой, что едва не слетели с петель. Басы показались мне испуганно притихшими. На пороге стояли Эля и Яся, напоминая всадников Апокалипсиса премиум-класса. Моя будущая жена была одета в черные джинсы и дерзкую косуху, ее руки были скрещены на груди, а идеальная бровь изогнута под углом, не предвещающим ничего живого. Яся же выглядела так, словно сейчас хладнокровно, методично и с наслаждением начнет убивать каждого присутствующего обувным рожком, начиная со своего мужа.
Атмосфера мгновенно заморозилась. Девушка на пилоне, почувствовав убийственную ауру, грациозно соскользнула вниз, забрала свои чаевые и уважительно растворилась в неоне. Руслан забился в угол дивана, Дамир натянул темные очки, а Луи громко икнул, попытался слиться с обивкой и жалобно пискнул: «Шери, это была образовательная экскурсия…»
— Значит, культурно просвещаетесь тут? Изучаете законы гравитации? — ледяным тоном, от которого покрытие на столах должно было покрыться инеем, спросила Эля, цепко глядя прямо мне в глаза.
Я не спеша поставил свой стакан с водой на стеклянный столик. Медленно поднялся во весь свой немаленький рост, привычным движением поправил лацканы пиджака и, абсолютно невозмутимо подойдя к своей смертоносно прекрасной фурии, властно прижал ее к себе за талию, целуя в макушку. Моя совесть была чиста, как альпийский снег.
— Забирайте нас отсюда, девочки. Эти трое — откровенные слабаки, не умеющие пить, а я вообще тут сижу исключительно ради бесплатной минералки с лимоном, — я нагло подмигнул Эле, с удовольствием наблюдая, как льдистый гнев в ее потрясающих изумрудных глазах дает трещину и смешивается со сдавленным, почти партизанским смехом. — Поехали домой, Назарова. Мне там один кружевной шелковый комплект на тебе нравится куда больше, чем весь ассортимент и хореография этого сомнительного заведения.
Эвакуация падших воинов из цитадели неона и блесток напоминала погрузку военнопленных. В вызванный премиальный минивэн Mercedes V-Class наша славная компания загружалась тяжело и трагично.
Я по-хозяйски утянул Элю за собой на средний ряд сидений, усадив ее рядом, пока на галерке разворачивался настоящий трибунал инквизиции. Руслана и Дамира мы безжалостно впихнули на самые задние места, где они тут же попытались прикинуться элементами кожаной обивки салона.
Стоило дверям с тихим шипением закрыться, как минивэн тронулся, и в темноте салона раздался голос Яси. Низкий. Угрожающий. Вибрирующий от предвкушения расправы.
— Значит так, гражданин Винсент, — начала Есения, процеживая каждое слово с такой интонацией, что водитель такси нервно сглотнул. — У тебя есть ровно одна минута, чтобы придумать причину, по которой я не должна прямо сейчас выкинуть тебя на КАД на скорости сто километров в час.
— Жятеман… эссения моя… мон амур! — взмолился нетрезвый француз, трагично прижимая руки к размазанному по груди галстуку. — Ты всё поняла через эту… призму ложных стереотипов! Мы не глазели на мадмуазелей! Это была сугубо научная экспедиция!
— Научная?! — рявкнула Яся, и мне показалось, что стекла в машине покрылись микротрещинами. — Ты пытался засунуть купюру в стрип туфлю, Луи! Какую науку ты там спонсировал?! Анатомию?!
— Сопротивление материалов и биомеханику! — с оскорбленным достоинством ученого мужа выдал француз, пытаясь сфокусировать взгляд на рассерженной жене. — Шери, ты видела, какие там углы наклона туловища относительно этой хромированной оси?! Это же прямое нарушение законов Ньютона! Я просто вносил добровольное пожертвование в фонд развития прикладной физики!
Эля, сидевшая рядом со мной, не выдержала. Она отвернулась к тонированному окну, но я чувствовал, как ее хрупкие плечи трясутся от партизанского смеха. Я невозмутимо обнял ее за талию, притягивая ближе к себе, и с комфортом зрителя в первом ряду наблюдал за этим театром абсурда.
Закончив с мужем, Яся перевела свой испепеляющий взор на галерку.
— А вы двое? Гордость нации! — Винсент сверкнула глазами в сторону съежившихся друзей. — Дамир, ты же солидный ресторатор! Руслан, ты вообще цветы выращиваешь! Какого черта вас понесло в этот бордель?!
— Вай, Яся-джан, клянусь мамой, я был в состоянии аффекта! — жалобно простонал из темноты Дамир, не снимая темных очков даже ночью. — Я вообще думал, мы едем смотреть новое помещение под хинкальную! Заходим, а там свет мигает, женщины раздетые крутятся… Я чисто из профессионального интереса к барной стойке пошел! Хотел узнать, как они так лед в шейкере бьют!
— Да! — тут же подал голос Руслан, решив, что лучшая защита — это нападение шизофреника. — Вы вообще видели их интерьер?! Это же пошлость! Ни одной живой орхидеи! Даже завалящего фикуса в углу нет! Я сидел там и плакал, девочки! Плакал от визуальной боли и отсутствия флористической эстетики!
И тут в разговор вступила моя без пяти минут жена. Эля медленно повернула голову, скрестила руки на груди и переключилась в режим генерального директора на планерке.
— Господа просветители и эстеты, — ледяным тоном произнесла Назарова. — Ваши сказки вы будете рассказывать налоговой. Месяц. Ровно месяц вы все находитесь под тотальным каблуком. Дамир — ты кормишь нас с Ясей бесплатно каждые выходные лучшими десертами. Руслан — с тебя стабильные поставки твоих самых дорогих премиальных букетов. А Луи…
— Я готов спать на коврике для уличной обуви! — добровольно капитулировал француз, героически зажмурившись. — И завтра сам приготовлю тебе луковый суп, мон амур! Клянусь прахом де Сент-Экзюпери!
Раздав приговоры, зеленоглазая фурия наконец-то повернулась ко мне. Ее бровь вопросительно и капельку угрожающе изогнулась.
— А к вам, Кирилл Витальевич, у меня отдельный вопрос. Почему господин генеральный директор утратил контроль над вверенным ему коллективом? Как вы допустили эту экскурсию в цитадель разврата?
Я неспеша повернул к ней голову, поймал ее возмущенный взгляд и, ни на секунду не теряя своего фирменного каменного самообладания, наклонился к самому ее уху.
— Я был вне юрисдикции, Эльвира Владимировна, — бархатным шепотом ответил я так, чтобы слышала только она. — Моя функция сводилась к наблюдению и употреблению минеральной воды «Боржоми». Ни одна мадмуазель у шеста не смогла заставить пульс Терминатора подпрыгнуть хотя бы на один удар. Знаешь почему?
Эля чуть заметно вздрогнула от моего дыхания на своей коже, и лед в ее глазах моментально растаял, сменившись потемневшим, голодным огоньком.
— Почему? — выдохнула она одними губами.
— Потому что все мои мысли были заняты тем, как я приеду домой и лично, очень медленно и вдумчиво, сниму с тебя эти черные узкие джинсы. И никакой француз, флорист или армянский ресторатор мне в этом не помешают.
Назарова тихо хмыкнула, окончательно проигрывая битву с собственной строгостью. Она расслабилась, уютно откинула голову мне на плечо и сплела свои пальцы с моими.
На галерке продолжал причитать Луи, Яся грозила ему ссылкой в Сибирь, а Руслан всерьез обсуждал с Дамиром, как внедрить фикусы в пилонную культуру. Но в нашем с Элей маленьком персональном мире царила абсолютная, бронебойная гармония, которую уже никто и ничто не могло разрушить.
***
Утро субботы ворвалось в нашу залитую светом квартиру не с пением птиц и не с ароматом свежесваренного кофе, а с истеричной, вибрирующей трелью моего смартфона.
Я приоткрыл один глаз. Моя голова была абсолютно, кристально ясной — спасибо железной генетике, корпоративной выдержке и трем литрам «Боржоми», выпитым накануне в царстве неона и грехопадения.
Рядом на огромной кровати, поджав под себя стройные ноги, сидела моя без пяти минут жена. Эля накинула мою белоснежную рубашку, которая смотрелась на ней до одури сексуально, держала в одной руке чашку эспрессо, а в другой — мой разрывающийся от уведомлений телефон. И судя по ее дьявольской, мстительной ухмылке, на экране разворачивалась настоящая античная трагедия.
— Савин, просыпайся, — мурлыкнула Назарова, делая изящный глоток. — Твой отряд самоубийц вышел на связь. Кажется, есть первые тяжелые потери.
Я со стоном перевернулся на спину, потер лицо ладонями и забрал у нее телефон. Наш общий чат, который неугомонный Руслан еще ночью переименовал из скучного «Мальчишник» в «Братство Павшего Пилона», полыхал от сообщений.
Первым, в 8:45 утра, подал признаки жизни Дамир.
«Братцы… Кто-нибудь знает заклинание, чтобы выключить солнце? И сделайте так, чтобы птицы за окном не топали так громко. Мой мозг сейчас лопнет. Я проснулся в своем же ресторане, на полу в VIP-зале, в обнимку с пятнадцатилитровым казаном для плова. Умоляю, скажите мне, что я вчера не пытался станцевать лезгинку на барной стойке и не предлагал охраннику удочерить его собаку».
Я мягко усмехнулся и быстро напечатал в ответ:
«Спешу тебя обрадовать, Дамир. Лезгинку ты не танцевал. Ты полчаса доказывал бармену, что армянский коньяк — это слезы ангелов, а потом расплакался, потому что он отказался с тобой чокаться».
«Вай мама джан… — мгновенно прилетело в ответ от великого ресторатора. — Передайте моей шеф-поварихе, чтобы сварила мне ведро целительного хаша. Я официально умираю. Кажется, моя печень звонит нотариусу, чтобы написать завещание».
Следом в чат ворвался Руслан.
«Дамир, твой казан — это просто пуховая перина! — гласило истеричное сообщение от флориста. — Я каким-то образом уговорил таксиста отвезти меня не домой, а в мой центральный салон на Невском. Я проснулся в огромном промышленном холодильнике! В обнимку с десятком голландских пионовидных роз! Мне кажется, за эту ночь у меня отмерзла правая почка и отпал мизинец на ноге. Кто вообще, скажите мне, кто в здравом уме смешивает двенадцатилетний односолодовый скотч со столичной водкой?!»
Эля, заглядывающая мне через плечо, покатилась со смеху, едва не расплескав горячий кофе на шелковые простыни.
— Искусство требует жертв, — констатировала она сквозь слезы. — А где ваш главный идеолог культурного просвещения? Я в предвкушении.
И словно по заказу, в чате загорелось уведомление: «Луи записывает аудиосообщение…». Он записывал его минуты три. Видимо, буквы на экране расплывались перед глазами несчастного гражданина Пятой республики.
Я нажал на «play».
«Mon Dieu… Же не суи па жив… — раздался из динамика хриплый, полный экзистенциальной скорби стон Луи на фоне оглушительного грохота кастрюль и звонкого детского визга. — Кто-нибудь, вызовите мне скорую, священника или лучше сразу вертолет французского консульства. Я проснулся в коридоре. На пороге. На коврике для уличной обуви. Эта жесткая синтетическая щетина отпечаталась у меня на правой щеке! Я выгляжу так, будто полночи терся лицом о дикобраза!»
Я громко хмыкнул, нажимая кнопку записи аудио:
«Доброе утро, Жан-Клод Ван Дамм. Как спина? Ортопедический эффект коврика в прихожей оценил в полной мере?»
«Издевайся, издевайся над павшим товарищем, Терминатор ты бронированный! — тут же прилетело новое голосовое от расстроенного француза. — Моя дочь… моя родная плоть и кровь решила, что папа — это батут! Она прыгает по моим помятым ребрам с восьми утра с криками «Тыгыдык-тыгыдык, лошадка!». А Есения… Боже, моя жена сидит на кухне, молча, с абсолютно ледяным лицом маньяка точит огромный тесак для мяса и ждет, когда я приду чистить ей пятикилограммовую гору лука для супа. Она сказала, что если я пролью хотя бы одну слезинку не от искреннего раскаяния, а от лукового сока, она меня этим тесаком побреет налысо!»
Спальня квартиры просто взорвалась от хохота Эли. Она смеялась так заразительно, что у нее выступили слезы, и она уткнулась лицом мне прямо в грудь.
Отсмеявшись, Назарова выхватила у меня телефон, нажала на запись голосового в общий чат и самым медовым, своим фирменным начальственным тоном произнесла:
«Доброе утро, господа просветители и эстеты. Передайте Луи, что Яся сегодня в исключительно карательном ударе. Мы с ней прямо сейчас уезжаем в загородный SPA-комплекс до самого вечера — восстанавливать нервные клетки за ваш счет. А вы, три мушкетера, ровно к полудню собираетесь в нашей с Кириллом квартире. У вас сегодня тест на выживаемость. Вы будете сидеть с трехлетней Алисией. Всем хорошего дня, не забудьте пластыри и валерьянку».
Отправив это фатальное сообщение, она небрежно отбросила телефон на соседнюю подушку.
В чате тут же повисла мертвая, полная первобытного животного ужаса тишина.
— Жестоко ты с ними, Назарова, — протянул я, обхватывая ее за талию и утягивая под одеяло.
— Это еще цветочки, Савин, — она коварно, чисто по-кошачьи улыбнулась, нависая надо мной, и поцеловала меня в подбородок. — Яся приготовила для них чемоданчик с переводилками, детской косметикой и пластиковым набором для чаепития. Пусть наслаждаются материнством. А ты можешь пока упиваться своим трезвым превосходством… ровно до тех пор, пока мы не пойдем выбирать тебе свадебный смокинг.
***
Ровно в полдень створки моего лифта с тихим шипением разъехались, явив миру картину маслом: прибытие всадников похмельного апокалипсиса.
Трое моих боевых товарищей переступили порог квартиры с грацией контуженных носорогов. Дамир, несмотря на то что в Питере было пасмурно, не снимал угольно-черных солнцезащитных очков и передвигался так, словно боялся расплескать остатки своего рассудка. Руслан, бледный как коллекционный белый пион, судорожно прижимал к груди огромную бутылку с ледяной водой. А Луи… француз выглядел так, будто пешком перешел Альпы, спасаясь от гильотины, и каждую секунду ждал, что карательный отряд его настигнет.
Эля и Яся уже ждали нас в прихожей при полном параде. Благоухая дорогим парфюмом, с идеальными укладками, готовые к безлимитному релаксу в лучшем SPA-комплексе города.
— Значит так, гладиаторы, — Яся сурово оглядела мужской батальон. Маленькая, абсолютно бодрая и вооруженная до зубов розовым пластиковым чемоданчиком Алисия стояла рядом с матерью. — Инструктаж короткий. Ребенка не ломать, сладким до комы не кормить, мультики дольше получаса не включать. Если по возвращении я увижу, что моя дочь грустит, я из вас троих сделаю коврик в прихожую. Луи, тебя это касается в первую очередь. Искупай свои грехи!
Эля лукаво подошла ко мне, застегнула пуговицу на моем поло и нежно поцеловала в щеку, обдав ароматом лаванды.
— Держись, Терминатор. Твои навыки антикризисного управления сейчас пройдут самую жесткую проверку в твоей карьере. Отступать некуда, позади Нева.
Как только за девушками закрылась дверь, в огромной, стерильно-чистой квартире повисла тяжелая, звенящая тишина. Четверо взрослых, влиятельных мужчин с нескрываемым ужасом уставились на трехлетнюю девочку с золотистыми ангельскими кудряшками. Алисия оглядела нас с невозмутимостью генерала перед решающим штурмом, звонко щелкнула застежками своего чемоданчика и безапелляционно заявила:
— Так. Вы все грязные чудовища-тролли. А я — прекрасная принцесса. Садитесь на пол, будем пить чай с тортом.
— Вай, принцесса, — жалобно простонал Дамир, хватаясь за поясницу. — Дядя Дамир физически не может на пол. У дяди Дамира внутри сейчас землетрясение по шкале Рихтера, давай дядюшка на мягком диване посидит?
Алисия нахмурила светлые бровки. Ее нижняя губа начала предательски и угрожающе дрожать. В памяти тут же всплыла угроза Яси про коврик из человеческой кожи.
— На пол, Дамир, — скомандовал я своим фирменным ледяным директорским тоном, который обычно заставлял начальников отделов седеть прямо на совещаниях. — Сели все. Живо. Разворачиваем штаб-квартиру на ковре.
Мы покорно опустились на мой дорогущий пушистый персидский ковер. Следующие три часа превратились в сюрреалистический ад, в котором полностью, безоговорочно пала мужская гегемония.
Больше всех досталось отцу семейства. Луи предпринял тактическую попытку отступить под предлогом внезапной мигрени и прилег на живот, уткнувшись лицом в ворс ковра. Алисия тут же радостно решила, что помятый папа — это отличный мостик для ее тяжелых металлических коллекционных внедорожников.
— C’est la vie… Это всё карма за мои грехи в стрип-клубе… Катитесь, катитесь, маленькие пыточные машины, — обреченно бормотал Луи в ковер, пока маленькие колеса нещадно буксовали на его позвоночнике.
Руслану, как самому молодому и красивому, досталась розовая пластиковая корона с пайетками и кислотно-розовая волшебная палочка со звездой на конце.
— Я премиальный флорист! У меня оборот в десятки миллионов рублей! — возмущался Руслан отчаянным шепотом, пока Алисия деловито натягивала ему на голову диадему, поправляя челку. — Я брутальный мужик, я не буду махать этой палкой!
— Взмахни палочкой, цветочная фея, иначе она заплачет, — процедил я сквозь зубы, послушно подставляя колено, чтобы ребенок мог поставить на него пластиковый поднос с посудой. — Работай с возражениями клиента, Руслан. Улыбайся.
Дамира Алисия назначила главным придворным дегустатором. Великий ресторатор, чей желудок после вчерашних алкогольных экспериментов отказывался принимать даже воду, был вынужден активно «есть» ярко-зеленую пластиковую брокколи и прихлебывать невидимый чай из микроскопической сиреневой чашечки.
— Очень вкусно, куколка, просто отвал башки, — с абсолютно позеленевшим лицом выдавливал Дамир, причмокивая. — Три звезды Мишлен! Только дядюшке сейчас, наверное, придется пойти пообниматься с белым троном в туалете…
Но высшей формы экзекуции подвергся я. Когда Алисия достала девчачий набор переводных татуировок-наклеек, я попытался включить свою корпоративную дипломатию.
— Алисия, давай мы структурируем наш процесс игры. Наклейки мы сейчас приклеим на специальную бумагу, как это прописано в регламенте…
Но разве гендиректор крупнейшего холдинга может противостоять трехлетней крестнице своей будущей жены? Через десять минут прямо по центру моего лба красовался огромный, переливающийся блестками фиолетовый единорог. А на щеках — две желтые сверкающие звездочки.
Именно в таком эпичном, неповторимом виде нас застали Эля и Яся, вернувшиеся из SPA.
Входная дверь тихо открылась. Девочки шагнули в гостиную и замерли как вкопанные.
Картина была достойна Лувра. Луи спал на полу, обложенный машинками и укрытый детским пледом. Дамир, всё так же не снимая темных очков и обернутый в ярко-малиновое боа из перьев, в трансе качал ногой. Руслан сидел, прислонившись к спинке дивана, с кривой короной на голове и сжимал волшебную палочку мертвой хваткой. А я, великий и ужасный Кирилл Савин, сидел по-турецки, с блестящим единорогом во лбу, и с абсолютно невозмутимым, каменным лицом наливал воображаемый чай в микро-чашку для плюшевого корги Базиса.
Тишину разорвал оглушительный, гомерический взрыв женского хохота. Эля просто сложилась пополам, выхватив телефон из сумочки и судорожно делая десятки снимков со вспышкой.
— О боже! Савин! — задыхалась от смеха моя невеста, утирая выступившие слезы. — Мой всемогущий корпоративный Терминатор… Тебе так идет этот единорог! Я клянусь, я поставлю это фото на аватарку во всех рабочих чатах совета директоров!
— Только попробуй, Назарова, и я официально отменю медовый месяц на Мальдивах, — парировал я, стараясь сохранить хотя бы жалкие остатки своего достоинства, хотя уголки моих губ тоже предательски поползли вверх, глядя на ее искреннее счастье. — Мы тут, между прочим, занимались важнейшим тимбилдингом. И я требую молоко за вредность на производстве.
Эля, всё еще посмеиваясь, подошла ко мне. Она опустилась на колени прямо на ворс ковра, обхватила мое лицо своими нежными, пахнущими маслами руками и ласково поцеловала меня прямо в фиолетового блестящего единорога на лбу.
— Ты будешь самым потрясающим отцом на свете, Кирилл Витальевич, — тепло прошептала она, глядя мне в глаза с такой глубокой, безграничной любовью, что у меня на секунду перехватило дыхание, а всё напряжение прошедшей недели просто испарилось.
Я притянул ее к себе, зарываясь лицом в ее волосы, и подумал, что ради такого взгляда моей женщины я готов носить этих пластиковых единорогов на лбу хоть каждый день своей жизни. Шах и мат. Я абсолютно, безоговорочно и бесконечно счастлив.