19. ты мне не семья
Erin LeCount — Silver Spoon
Для Чжао Юйфаня прыжки в высоту и победы никогда не были про золото или пьедестал.
Они были про тишину. Про тот самый момент, когда ты отталкиваешься от земли и на целую секунду зависаешь в воздухе. Видишь трибуны вверх ногами, потолок, свет прожекторов — и всё. Ни веса, ни страха, ни мыслей. Лишь он и полная пустота. Для Джеймса победа была единственным местом, где его сознание достигало полного умиротворения. Полной тишины, без страха, анализов, тревог, просчетов.
Соревнования были его религией. Разбег — молитвой. Планка — алтарем.
Когда он прыгал, мир сужался до трех вещей: ритма дыхания, упругости дорожки под ногами и высоты, которую он достигал. Никаких лишних звуков, никаких взглядов. Только чистая физика и абсолютный контроль. Это опьяняло сильнее адреналина — чувство, что ты можешь всё. Что твое тело слушается, что ты хозяин положения.
— Юйфань, ты следующий, — сообщил тренер Ким Сунхен.
Джеймс сомкнул пальцы в позе молитвы и коснулся ими лица. Сделал глубокий вдох, чувствуя свое дыхание на щеках, и кивнул.
Ким Сунхен был его тренером еще со школы. Но так как Сонхва в принципе не нацелена на спорт и секция существовала лишь для галочки, для Кима это, наверное, был первый выезд на районные соревнования. До Юйфаня в Сонхва не было того, кто был бы достаточно амбициозен, чтобы представлять школу на соревнованиях. Но для Джеймса это были пустяки. Он считал, что раз в Гонконге он на таких соревнованиях «собаку съел», то и здесь это не составит труда.
Но как же он ошибался.
Первые два прыжка были достаточными. Джеймс видел свои просчеты и ошибки насквозь, его взгляд строго анализировал каждый изгиб, лишнее дыхание и замах. Новый стадион, новый язык, новые соперники, а на кону — внимание. Он бросил взгляд в сторону судейской зоны: там сидело несколько мужчин и женщин, которые пробивали дыры в атлетах своими анализирующими взглядами. И кто-то из них был скаутом НСУ, которого должен был зацепить потенциал и навыки Юйфаня. Чтобы у него наконец появился шанс на что-то большее, чем простые школьные соревнования.
— На рубеж вызывается участник под номером 40, Чжао Юйфань, школа Сонхва! — объявили в микрофон. Джеймс сделал пару прыжков, встряхивая нервы. Тренер забрал у него олимпийку, и теперь Джеймс вышел на дорожку в майке с нацепленным номером. — Высота установлена на отметке 2 метра 14 сантиметров.
Цифры на табло горели красным: 2.14.
Для всех вокруг он уже совершил чудо, взяв 2.10 на этих соревнованиях, где никто ничего не ждал друг от друга. Один из тренеров, лысый мужчина в очках, уже записал что-то в блокнот. Можно было бы уйти красиво, на мажорной ноте. Закончить вторым местом. Этих результатов вполне хватало, чтобы на него обратили внимание. Но внутри что-то жгло. Амбиции. Голод. Та самая китайская школа, где его учили не останавливаться, пока не упадешь.
Джеймс сделал глубокий вдох, и на секунду воцарилась полная тишина. Это была традиция успокоения: он смотрел вверх, на прожекторы, на пару секунд замирая в своих мыслях.
Но в этот раз это стало его самой большой ошибкой.
Потому что его сердце «упало» в пятки. Тело налилось свинцом, и он замер, уставившись на трибуны. В ушах зазвенело.
«Не приходите. Это меня наоборот отвлечет. Будет так стыдно ошибиться перед вами, что напортачу» — его слова, сказанные Иан несколько дней назад, отозвались эхом. И не просто так. Потому что прошли считанные секунды, а он чувствовал, что на него свалился вес всего мира, и сделать хоть шаг — уже подвиг.
— Джеймс? — резкий оклик тренера вывел его из транса, и он резко опустил голову. Он уставился только вперед — на дорожку, планку и цель. В груди тяжесть и гулкий стук: сердце пыталось пробить ребра.
Он поднял руку, подавая знак судье, что готов. Тянуть дальше было нельзя.
Но внутри уже бушевал огонь, который плавил его и так шаткое спокойствие. Теперь его кололо, потому что начинало казаться, что на него смотрят. Точнее, смотрит. Она. Только она.
«Джеймс, черт возьми, возьми себя в руки». Он помотал головой и подготовился к разбегу. Зажмурился, пытаясь выбить из головы образ девушки, которая привела его сердце в режим ускоренного действия. Её острый оценивающий взгляд. Ни капли эмоций, лишь холодный расчет. Такой Чон Ичжуо он видел только когда дело касалось её собственных соревнований.
Чон Ичжуо на него смотрела. Он сделал глубокий вдох. Потом еще один.
Взгляд прикован к планке. Она казалась невероятно тонкой, как лезвие, и невероятно далекой. Белая полоска на фоне синего защитного мата. Он начал разбег.
И мир поплыл.
Он не сразу нашел ритм. Судьи это заметили. Она это заметила.
И вот она — дуга. Он заложил идеальную дугу на последних шагах, уходя от прямого угла. Это ключевой момент, которому его учили в Гонконге: не бежать прямо на планку, а закручивать тело, как пружину. Толчок!
Она смотрит.
Левая нога врезалась в грунт перед планкой. Вся кинетическая энергия, накопленная за разбег, взорвалась в одном движении. Колено, бедро, корпус — он вытолкнул себя в небо.
Момент полета — самые сладкие секунды. Но сейчас они были как пытка. Потому что Джеймс чувствовал заранее. Он уже всё просчитал и увидел все моменты, где ошибся. Сладости не было. Потому что он ожидал полного падения. И оно случилось. И это было не про падение на мат, а про падение буквально всего. Звук алюминиевой трубки о поролон — тук, как приговор.
Он услышал, как что-то трещит по швам.
2.14 — это мало. Критически мало. Джеймс легко прыгал эту высоту в Гонконге. Он забирал медали с высотой гораздо больше этой. Это несправедливо. Почему же сейчас? Почему сейчас?
Она смотрит.
Это была его последняя попытка. Второй не будет. И тренер Ким это знал. Но всё равно сказал: «Ничего страшного». Он хлопнул Джеймса по плечу, надел на него олимпийку и проводил ждать церемонию награждения. Один из судей подошел к нему, чтобы сказать «поздравляю», наверное, из жалости. Потому что Джеймс не знал, с чем поздравлять того, кто привык получать золотые медали, с серебряной. Того, кто вкусил ощущение победы, которое ускользнуло от него в последний миг.
Ичжуо смотрела на него. И он не мог поднять голову.
Ему вручили медаль, букет и грамоту. И он не мог поднять голову.
Его похлопали по плечу и поздравили. И он не мог поднять голову.
Потому что это было низко. Планка была низко. Он мог лучше. Он знал, что мог лучше. Он всегда был лучше. Так почему именно под взглядом Ичжуо он так подставил её? Себя. Всех.
— Юйфань, — голос раздался эхом в пустом коридоре, когда Джеймс быстро шел к выходу, лишь бы не столкнуться ни с кем. Голос, который всегда ассоциировался у него со светом, теплым очагом и детской радостью, сейчас только пугал.
Ком в горле показался ему убийцей. А собственное сердце — врагом. Он застыл, уставившись в пол. Стыд, поглотивший его насквозь, не позволял поднять голову.
— Фанифани, — она повторила мягче. И это, наверное, было хуже. — Мой знакомый из СНУ сегодня здесь судействовал. Отправил мне список участников, и я там увидела тебя, и... — кажется, ей стало неудобно из-за того, что Джеймс даже не смотрел на неё, и она затихла.
Ичжуо была профессиональной спортсменкой, и Джеймс знал, что она должна лучше него знать, насколько ему сейчас горько. Наверно, поэтому она молчала.
— Зачем ты пришла? — спросил он тихо. Ему было противно от самого себя, что это прозвучало грубо.
— Я... хотела поддержать тебя. — ответила она без стеснения, честно. И Джеймс прочитал между строк, что она хотела сделать сюрприз, поздравить с золотой медалью, когда он выйдет на подиум. Но он не оправдал её ожиданий.
— Тебе не стоило.
— Ты был один.
— Так и надо.
— Где дядя Чжао? Тётя Линь? Почему они не пришли поболеть за тебя на твои первые Сеульские соревнования?
— Они... — он наконец поднял голову, на лице застыло слегка оскорбленное выражение, мол, «почему ты лезешь в это», но он замолчал, увидев, вспомнив, кто перед ним. Он забыл о всяком возмущении и виновато сглотнул. Но не стал отвечать. Не хотел. Не знал, что говорить.
Его родители никогда не посещали его соревнования. Ни одного на его памяти. Они были слишком заняты. Но это никогда не было для Джеймса чем-то важным, он привык к этому, и наоборот, его успокаивало. Тревога утихала, когда он оставался в полном одиночестве. Он привык не ждать поддержки. Он привык. Одиночество стало мантрой. Единственной понятной и приземляющей вещью, которую он усвоил в Гонконге.
Но Чон Ичжуо, как всегда, не давала ему остаться в одиночестве.
Что пять лет назад в аэропорту, что сейчас.
— Не у всех родители громко гордятся своими детьми, — он отвернулся.
Нет. Нет. Нет. Это было не то, что он хотел сказать. Это не то.
— Что, прости?
— Тебе не понять. Твои родители с детства на твоей стороне. Для тебя внимание — поддержка. Для меня — помеха.
Нет. Нет. Нет. Почему он это говорит? Джеймс прикусил язык, чтобы заткнуться. Потому что он не смеет так говорить с ней. Даже если уже сделал это.
— Фани, я знаю, что ты чувствуешь...
— Не знаешь.
— ... но мы с тобой семья. Пожалуйста, не отталкивай меня.
Что? Джеймс ощутил, как слово «семья» кольнуло его сердце настолько глубоко, что задело все нервные окончания. В ушах звенело. Горькая, душная обида, подобно желчи накопившаяся в потаенных уголках души, требовала вырваться наружу. И он процедил, грубо, словно отрезал:
— Ты мне не семья.
Он не стал смотреть или ждать реакции Ичжуо и направился к выходу.
Джеймс не обернулся.
***
В Гонконге Джеймс каждый месяц по ночам сидел за кухонным столом и задумчиво изливал душу на бумагу, записывая туда всё, что с ним случилось. Он часто оставался один, так что в тишине пустого дома раздавалось лишь чирканье ручки по бумаге, а потом он бережно запечатывал письмо в конверт. Каждое письмо он отправлял на один и тот же адрес, и спустя несколько лет привык к тому, что ответа никогда не следовало. Хотя это его не останавливало. Письма стали для Джеймса привычкой, такой понятной и родной, что он не мог остановиться. Со временем он начал писать туда просто свои переживания: «Письма не доходят?», «Надеюсь, я тебя не раздражаю», «Пожалуйста, не забывай меня», потому что считал, что письма не доходят.
Что Чон Ичжуо никогда не узнает, что она и письма были единственным в его жизни, что не позволяло утонуть в одиночестве. Она была его семьей. Правда была.
И сегодня он лично сказал ей то, что её ранило. Он своими руками ломал то, что у него было, и это не помогало. Он был на нервах. Руки зудели, дыхание было сбивчивым до самого пути домой, а разум метался по обрывистым сценам: полета, разочарованного взгляда Ичжуо, письма, его слов, детства, звука турника, вкуса злости и обиды. Он ненавидел этот день. Как же ненавидел.
Джеймс закрыл за собой дверь, войдя в квартиру. Это была новая, маленькая и практичная двухкомнатная квартира, которую родители сняли в центре города. Здесь всегда было темно, потому что некому было включить свет. Но, кажется, сегодня кто-то был дома.
Джеймс тяжело вздохнул. День и так был просто отвратительным, хуже некуда. Так почему именно сегодня им нужно было появиться? Почему они делают это в самые неподходящие моменты?
Он должен был вернуться в родную тишину. Должен был.
— Юйфань, привет! — из-за угла выскочила... Иан?
— Иан?
— И Конхо, — со стороны кухни раздался голос Ан Конхо, и Джеймс невольно закатил глаза.
— Ну конечно.
— Я тоже рад тебя видеть, Фанифани.
— Не ожидал, да? — она широко улыбнулась. — Прости, что без предупреждения ворвались. Ты просто не отвечал на звонки. — Джеймс отключал телефон в день соревнований, чтобы очистить мозг. — А разговор очень важный! Тётя Линь нас впустила и напоила чаем, и... — она замолкла, и уголки бровей приподнялись. — Ты в порядке?
Нет. Он не в порядке. Сразу две Чон за день — для него это слишком.
— Да. Да, конечно. — ответил он, нервно бросив взгляд на кухню, где сидели Конхо и его мать. Если мать смотрела на них и улыбалась, то Конхо заметно нахмурился. Кажется, он был единственным, кто сейчас видел, насколько Юйфаню не до них. Не до всего этого.
Никто из них не знал, что сегодня у Юйфаня был ужасный день.
— Хорошо, — Иан кивнула. — Так можно я начну?
Джеймс хотел, чтобы Иан ушла. Он не хотел её слушать. Не сегодня. Он просто хотел дойти до своей комнаты. Он смертельно устал.
— Так вот, ты же знаешь, я состою в клубе шитья.
Джеймс не знал.
— Так вот, мы готовим показ на школьном фестивале. Он уже совсем скоро, как говорит Эйна. Хотя я думаю, времени довольно много.
— Иан, — Джеймсу было неинтересно.
— И там мы будем выступать с костюмами. Эйна придумала идею, что будет пять парней и одна девушка. В нарядах собственного производства.
— Иан, послушай.
— И в общем, я лично хочу сделать тебе эскиз костюма. Я хочу, чтобы один из пяти парней был ты, и...
— Что? Постой.
Она не понимает. Никто не понимает. Почему они здесь? Почему никто не может оставить его в покое?
— И я очень прошу тебя стать почётным пятым! Пожалуйста, пожалуйста! Ты не представляешь, насколько это для меня важно. Я так хочу, чтобы ты тоже принял участие. Это будет так чудесно и весело! Ты высокий и хорошо сложён, это будет идеально. И мы могли бы...
— Иан! — он резко повысил голос, прерывая её бессвязную болтовню. Его нервы были на пределе. Узлы были натянуты слишком туго. Он слишком устал, разочарован и зол.
— Что? Эм, прости, ты не хочешь? — Иан виновато сделала шаг назад: сейчас Джеймс выглядел пугающе. Она неловко почесала себя за затылком, уставившись в пол. — Я просто подумала, это было бы весело. Если бы ты принял участие, и...
— Мне наплевать на твой дурацкий фестиваль. На идиотский клуб шитья, Иан. У людей есть дела важнее, проблемы важнее, чем это. Просто... — он раздражённо повысил голос, уже не соображая, — почему бы тебе хотя бы на чуть-чуть не задуматься о чужих чувствах?
— Я... — взгляд Иан панически заметался.
— Эй, Джеймс, ты сказал слишком много, — к ним подошёл Конхо, слишком хмурый, слишком злой.
— Юйфань, что с тобой? — мать тоже подошла.
Конечно, они удивлены. Конечно, они напуганы. Конечно, они злы. Потому что Юйфань, которого они знают, не сказал бы этого. Джеймс, которого они знают, не такой. А у него самого гравитация давила на грудь, ему нечем было дышать.
Сегодня он сам не знал, кто он такой вообще.
И Джеймс ушёл. Оставил вещи на полу, медаль ударилась о пол, а он выбежал из дома. Дышать было невозможно. Он бежал только вперёд, пытался расстегнуть ворот футболки, и из горла вырывалось паническое, хриплое дыхание. Ему нужно было подышать.
Он так смертельно устал.
почему главы джеймса всегда какие то депрессивные
(я правда не планировала этого. я хотела показать милого фанифани, но все пошло не так)