16. мы не они
nessa barrett — die first
— Сколько?!
— Пять!
— Фу, зачем так набивать живот? Потом же лежишь, как шарик.
— Это было даже не по моей воле! Знаешь, какие страшные бывают бабушки, когда отказываешься от их еды?
Иан рассмеялась, откинувшись на спинку стула. Она сидела в гостиной у себя дома. По телевизору без звука шла какая-то японская передача, где люди в разноцветных трико карабкались по лестнице, залитой скользким гелем. Она вздохнула, увидев, как участник в красном костюме сорвался вниз.
Дома была только она. Вечер, а родители ушли на свидание в какой-то дорогой ресторан на окраине — якобы с красивым видом на город. Иан пропустила мимо ушей все материнские наказы, которые должна была выполнить в их отсутствие, и спокойно сидела, хрустя сухими хлопьями без молока и запивая всё это чаем. Телефон лежал на динамике, на экране светилось имя «Ан (дурак) Конхо». У друга выдалась свободная минутка поболтать — вся его семья уехала на день рождения какого-то троюродного внука дедушки, куда парень наотрез отказался идти.
Конхо успел набраться целой кучи новостей и историй о своих приключениях в Тэгу. Казалось бы, с его отъезда прошло всего три дня, но по его рассказам — да и по её собственным ощущениям — будто минула целая вечность. Он рассказал, что кузены позвали его на какую-то «сходку», но там его угостили отвратительным коктейлем, от которого тошнило всю ночь. Предупредил не подходить к уличным котам в Тэгу — они, оказывается, смертельно опасны: у Конхо теперь всё лицо и шея в царапинах. Прислал фото, где он накрашен, как настоящая «горячая штучка», и объяснил это тем, что кузины подкараулили его у выхода из туалета и буквально уволокли, как в ужастике. Почему на фото он при этом позировал — Иан решила не спрашивать, будучи занята громким и заразительным смехом, от которого уже начинал болеть живот.
«Боже, Ан Конхо везде остаётся Ан Конхо», — подумала она, вытирая слёзы.
— Кстати, я отправила тебе мой костюм для Мартина, видел?
— Да-да! Жесть круто! До этого тоже были классные, но этот прямо... даже не знаю, как описать, в нём что-то особенное.
Иан фыркнула от странного набора слов восхищённого друга.
— Той синей ткани для его костюма точно хватит? Казалось, её было маловато, учитывая рост Мартина, — задумчиво протянул он, и Иан нахмурилась.
— Откуда ты узнал, что её мало?
— Что?
— Я тебе не отправляла. Откуда ты знаешь?
— Так Эйна мне скинула. Сказала, что Мартин станет ещё круче с твоим дизайном.
— Вы общаетесь с Эйной? — в голосе Иан прозвучало что-то непривычное — ревность? К подруге? К другу? К обоим сразу? Она прикусила губу.
— Да, — ответил он так, будто вопрос был глупым, — она присылает мне конспекты.
— А почему ты у меня не попросил?
— Ты свои тетради видела? Там одни каракули, — рассмеялся он.
— Пошёл ты.
Иан не понимала, почему её так задело, что друзья общаются без неё. Дружба Эйны и Конхо казалась чем-то странным, и это её расстраивало. Почему Эйна ей ничего не говорила? Почему Конхо не упоминал, что они так близки? Почему она вообще думала, что он по-настоящему дружит только с ней? Хотя, казалось, у Конхо много приятелей — тот же Мартин, кузены... Так почему она решила, что у него никого нет?
— Джемин всё равно не приехал, — голос Конхо внезапно стал напряжённым, неприятным, словно ему было противно даже произносить это имя. — Дедушка вчера ждал его до двух ночи. Он один до самого конца верил, что тот успеет на его семидесятилетие. А Джемин просто...
Конхо злился. Сильно. Не только на брата, но и на собственное бессилие. Иан представила, с каким выражением лица он наблюдал за дедушкой, твердившим «Джемин приедет», зная, что не может просто взять и притащить его силой.
— Я его правда не понимаю, Иан, — вздохнул он. — Ладно, чёрт с ним и его переездом. Но дедушка? Он тут при чём? Разве так сложно приехать на пару часов? Он такой... бездушный.
— То же самое я говорила Ичжуо, — вдруг выпалила Иан, сама не зная, зачем добавила это.
— Это... — Конхо запнулся, — другое.
Повисла тишина. Они с Конхо вообще не обсуждали ту ночь. Им, казалось, это и не требовалось. Иан не понимала почему, но если с Джемсом ей хотелось всё объяснить, то с Конхо она просто... чувствовала.
— Мы с ней не общаемся, — тихо сказала она. — Не то чтобы раньше активно общались... но почему-то теперь тишина стала громче.
— Я тебя понимаю.
Иан это обрадовало.
— Ичжуо и Джемин — они оба такие... — Иан вздохнула, подбирая слова.
— Взрослые.
— Да, — кивнула она. — Они странные. Сколько ни думай, не могу понять их. Их решения и поступки не укладываются у меня в голове.
— Взрослые.
— Почему Ичжуо обманывает? Почему Джемин бросает всё ради работы? Почему они расстались? Почему она... — она вздохнула, схватила диванную подушку и крепко прижала к себе. Уткнувшись в неё лицом, простонала: — Если быть взрослым — значит постоянно обманывать себя и других, не любить и не жить, а просто терпеть и существовать... я... Конхо, я не хочу такой жизни.
— Такого не будет, — слишком быстро и слишком серьёзно ответил Конхо. — Иан, они — это они. Мы — это мы.
— Мы... — она запнулась, не сразу решившись задать вопрос, который отдавался внутри тупой болью. — Мы тоже когда-нибудь станем такими, как они? — всё же выдохнула она.
Такими. Она не могла представить себя и Конхо в возрасте их старших. Ведь стоило попытаться — и перед глазами вставали сами Джемин и Ичжуо, какими они были в школе: полные жизни, смеющиеся, искренне любившие друг друга, словно бы навеки. А сейчас? Жизнь медленно растянула их в разные стороны, растворив то детское, но самое настоящее, что в них было. Так что мешало и ей с Конхо стать такими же? Вряд ли Ичжуо и Джемин в их возрасте думали, что расстанутся через несколько лет. Так что мешает им перестать общаться, поссориться или возненавидеть друг друга через три года?
Она сильнее уткнулась в подушку от этой мысли.
— Никогда, — наконец ответил Конхо, и его голос звучал тихо, мягко и тепло. Как первый огонёк в костре.
— Ты не можешь быть так уверен.
— Я не Джемин, — сказал он так, словно быть похожим на брата было оскорблением. — Я не стану разрушать то, чем дорожу, ради своих прихотей.
— Конхо, слушай, — она приблизила телефон к губам, взволнованная внезапной мыслью. — Давай дадим клятву.
— На крови, что ли?
— На добром слове.
— О чём?
— Что мы не бросим друг друга. Я не брошу тебя, а ты — меня. Клятва о том, что будем дружить всегда. То, что не смогли они, сможем мы.
Конхо молчал слишком долго, и Иан начало волновать, но он наконец заговорил:
— Звучит как предложение руки и сердца, — он, как всегда, ввернул глупую шутку, успокаивая её и вызывая улыбку. — Типа любовь до гроба и всё такое.
— Я серьёзно, Конхо! Клянись.
— Это ещё и принудительно?
— Клянись, иначе я решу, что ты меня ненавидишь.
— Клянусь, Иан, — наконец сказал он.
— Я тоже клянусь, Конхо, — она мягко улыбнулась.
— Тут ещё вопрос, кто умрёт первым. Прикинь, я старый и седой на смертном одре говорю: «Ха, я лохушка, Иан. Я бросаю тебя первым».
— Я умру первее.
— Нет, я.
— Я!
— Почему ты пытаешься умереть раньше? — Конхо рассмеялся, но, не дав ей ответить, вдруг прервался. Похоже, что-то случилось: он вздрогнул, икнул. — Иан, тут с сестрой, кажется, плохо. Я на сегодня всё. Пока. Спокойной ночи!
Он отключился первым.
И Иан осталась в тишине своего дома. Первые несколько секунд призрачное ощущение, что Конхо всё ещё где-то рядом, позволяло ей убрать крошки с дивана и отнести посуду на кухню. Но, вернувшись и выключив телевизор, она уставилась в чёрный экран — и на неё накатило тяжёлое, всепоглощающее чувство одиночества.
Иан вдруг осознала, что она снова совершенно одна, и это ранило.
Вот почему. Вот почему она спорила с Конхо, что умрёт первой. Потому что если это будет он — ей придётся ещё долгие годы влачить мучительное существование в полной пустоте.
Иан вытерла предательски наполнившиеся глаза и быстро побежала в свою комнату — надо было поскорее уснуть. Пустой дом нервировал её слишком сильно.
***
Чжао Юйфань смотрел на телефон, куда только что пришло сообщение: «Я на месте, где ты?» — и огляделся по сторонам. Это был круглосуточный магазин у его дома, куда он вышел поздним вечером (около десяти), сказав родителям, что идёт на пробежку. Но причина была только в сообщениях от Чон Ичжуо. Сначала она написала: «Где ты? Что делаешь?» А потом: «Давай встретимся где-нибудь, поедим. У меня к тебе срочное дело». Эти слова взбудоражили Джемса: с одной стороны, самомнение — «она обращается за помощью ко мне», с другой — беспокойство: что случилось?
Но вот она подбегает к нему совершенно беззаботная, с яркой улыбкой.
— Фанифани! Почему ты одинокий, будто на пробежке? — оглядела она его.
— Сказал родителям, что побегаю.
— Что, правда? — удивилась она. — Ужас, я испортила нашего примерного мальчика! Он уже начал родителей обманывать!
Джемс усмехнулся, а старшая прошла в магазин, набирая всякой еды: два рамена, сосиски, онигири, напитки, сладости и...
— А почему так много?
— Что? — переспросила она, когда они уже расплатились и вышли, чтобы сесть за один из пластиковых столиков снаружи. Ичжуо разложила всю еду и разделила на две порции. Выходит, она купила столько и для него.
— Цзецзе, не стоило.
— Стоило, — настояла она. — Это мои извинения и благодарность. За все неудобства, которые я тебе причинила. Конечно, этого мало, но когда принесёшь мне золотую медаль, угощу корейской говядиной.
— Правда? Цзецзе, только не говори, что шутишь! — у него глаза так и заблестели.
— Конечно! — она принялась готовить приправы для рамена, потом заметила, что парень не повторяет за ней. — Ешь, это твоё.
— Я не ем после шести.
— А, точно. Диета, — цокнула она языком. — Я и забыла всё за эти полгода. Как хорошо, что я больше не в этой системе.
— Ты всё ещё там учишься, — указал он.
— Ну и что? Всё равно скоро отчислят.
— Цзецзе, — сказал он строго, с лёгкой безнадёжностью.
Ему не нравилось видеть её такой — притворяющейся, что ей на всё плевать. Джемс, конечно, не самый проницательный человек на свете, но ему казалось, что старшая сильно пожалеет, если сдастся так легко. Бросит всё даже без борьбы. Ведь это была не Ичжуо. Она не из тех, кто уходит побеждённым, — она остаётся и доказывает.
— Хорошо-хорошо, молчу, — она встала, чтобы налить горячей воды в рамен. — Не буду портить тебе настроение.
Она скрылась внутри, оставив Джемса задумчиво смотреть на разложенную еду. «Ичжуо совсем себя распустила», — подумал он, хмурясь. Конечно, для обычного человека это нормально, но для спортсмена регулярное питание вредной пищей не пойдёт на пользу. Да и, по её словам, она уже давно не занимается бегом, совсем забросила. И... это было просто больно. Что должно было так сломать человека, который когда-то чувствовал себя самым счастливым на беговой дорожке, перепрыгивая барьеры? Это он узнал из её интервью после Олимпиады. А теперь... что довело её до этого?
— Я вернулась, — она села напротив. — Если не ешь, то хотя бы посмотри, как ем я.
«С удовольствием», — он не сказал этого вслух, а просто улыбнулся.
Было приятно просто сидеть рядом с ней. После стольких лет мечтаний он не мог поверить своему счастью — вот она, рядом, и, кажется, он ей нужен. Джемс считал, что Ичжуо позвала именно его, потому что ей одиноко. И он чувствовал себя особенным. Не то что тот мальчик, который каждый день приходил на пост, чтобы разочароваться... точно.
— Цзецзе, кстати...
— Слушаю.
— Письма.
— Какие письма?
— Те, что я отправлял тебе каждый месяц... — он улыбнулся самому себе, вспоминая их содержание. — Ты читала хоть одно?
— Я... — она смотрела на него несколько секунд, очень задумчиво, но затем невинно улыбнулась. — Какие письма? Ко мне ни одно не приходило. Ты писал мне письма?
Боль ударила по нему, от такого как небрежно она это сказала. В этих письмах была вся его душа, а она их не получала? Это было и правда...
— Каждый месяц.
— Серьёзно? А почему?
— Я скучал. — он сказал это смотря вниз, на стол, слишком стесняясь посмотреть на девушку, которая была его маяком столько лет.
— Я не получала писем, — он поднял голову на её мягкий голос и увидел очарованную улыбку, и его сердце взорвалось. Улыбка Чон Ичжуо должна быть в списке чудес света. — Но я тоже скучала, Фанифани.
