Глава 4: Ничто не длится вечно.
Ты ведь будешь чувствовать то, что чувствую я. Мне тебя жаль. Д. Гринберг
POV: Лиза
Вокруг тебя одного не может крутиться планета. Ты далеко не Солнце. Ты - незначительная крупинка на этой огромной Земле. Живешь своей жизнью, воспринимая существование как нечто неоспоримое. Улыбаешься сегодня, не догадываясь, что завтра будешь загибаться в темноте от мерзкой боли в своей непробиваемой груди.
Жжение в теле напоминает, что ты еще, блять, живая...
Наверное, каждый здравомыслящий человек должен осознать и принять тот факт, что рано или поздно все содеянные ошибки соберутся вместе и хорошенько отпиздят, напав откуда-то из-за угла. Да так, что наутро не удастся встать с собственной постели от адской боли в позвоночнике. Жаль, что люди глупые недалекие твари, которые сперва хреначат по колючим осколкам размашистым шагом, а потом стонут от чертовой боли в ступнях, жалуясь на суку-судьбу.Нас не губит алкоголь, сигареты или наркотики. Людей убивают люди. И ты будешь отрицать это ровно до тех пор, пока твой живот не прошибет первой пулей из титана. Она медленно, чтобы ты успела прочувствовать весь яркий мучительный спектр, пройдет через каждую клетку, и только потом разорвет плоть.И ты поймешь, что заслужил. Поймешь, что готов собственноручно растерзать себя. И тогда куда ты засунешь свое «я ебанная Елизавета Адрианенко, которой похуй даже на ее чувства»?Тебе плевать на всех, кроме себя, да? О, черт, нет. Если все эти эмоции всего-навсего выброс в кровь гормонов, тогда, почему, мать вашу, так больно? С хрена ли я чувствую себя такой мразью? Какого хуя хочется замкнуться в своей комнате с бутылкой виски и пачкой сигарет, чтобы пить и курить до ебанных никотиновых дыр в легких?Потому что, блять, ты подыхаешь от любви к Ире Лазутчинковой, но продолжаешь издеваться над вами.Любовь не простуда, от которой можно избавиться с помощью таблеток или пилюль. Ее не излечить хирургическим вмешательством и трепанацией черепа. Стоит однажды ощутить себя нужным кому-то, как потом не сможешь снова во всю силу насладиться одиночеством. Чувствуя себя одиноким среди толпы, ты закрываешь глаза и понимаешь, насколько важным можешь быть в компании одного человека одной девушки.Может, наша любовь не для книг, но она и не для этого блядского, прогнившего до самого основания, мира. Ей самое место там, где нет лжи, предательств и, разъедающей сердце боли.Любовь толкает людей на необдуманные поступки. То есть, ты сейчас серьезно назвала необдуманным поступком трезвый секс с какой-то шлюхой в школьном туалете,Адрианенко? Конченная мудак.Обдолбаться бы дешевой травой в ванной... Разве это, блять, любовь?Делая очередную затяжку, усмехаюсь, потому что скула начинает тягостно саднить от удара, который я получила несколькими минутами ранее. Физической боли не удалось заглушить душевную.С каких пор у тебя есть душа, Адрианенко?Глотаю облако сигаретного дыма, щурясь, когда Влад буквально подлетает ко мне, с размаху заряжая кулаком в живот. Сгибаюсь вдвое, хрипло смеясь. Мне, блять, смешно до истерики и рези в глотке. Даже не пытаюсь ударить Магнуссона в ответ. Понимаю все. Заслужила.
- Я давно знал, что у тебя отшибло мозги, Адрианенко, - наконец-то произносит он, глядя на меня без усмешки, - но я не думал, что ты ебанный псих.
Я громко сплевываю на землю кровь (мне не привыкать), доставая из пачки очередную сигарету. Ничего не отвечаю, храня на губах ту паршивую ухмылку, от которой у девчонок подкашиваются ноги, а у Влада срывает тормоза. Он подходит к машине и облокачивается на нее спиной, засунув руки в карманы своей кожаной куртки. Я курю, а Роулли смотрит в точку на асфальте. Неловко.
- Они бы без зазрения совести убили тебя, Лиза.
- Ты недооцениваешь меня.
- Их трое, а ты один. Я знаю Якудз.
- Тебе не стоило вмешиваться, - говорю чуть раздраженно, играя желваками.
Роулли глухо смеется, кинув на меня многозначительный взгляд. Порой он похуже заботливой мамочки, которой у меня никогда не было. Самое бесящее его качество.
- Ира придет на вечеринку?
Попадает в точку, с кайфом мукой наблюдая за переменой эмоций на моем лице. А я не могу себя сдержать.Слишком хуевая тема для обсуждения, друг.
- Не знаю, - говорю честно, четко проговаривая каждый слог. - Спроси у своей блондинки.
И мне до сумасшествия хочется, чтобы Роулли ответил, что уже спросил. Что он расскажет мне прямо сейчас, почему Лазутчинковой не было в школе и появится ли она на нашей вечеринке сегодня вечером. Но он жмет плечами, открывая дверцу своего авто. Отхожу в сторону.
- Ты такое дерьмо, Адрианенко. Влюбленное дерьмо. Она позволяла тебе все. И даже больше, чем все, ты это знаешь, - его слова острее меча, но они не ранят, потому что во мне не осталось ни-че-го.
- Не говори очевидных вещей. Это и делало... делает Иру такой особенной.
Роулли усмехается, пиная носком кроссовка камень.
- То, что она закрывала глаза на все твои похождения делало ее особенной? Мне подумалось, что ты повзрослела, Адрианенко.
Он сразу садится в машину и, не прощаясь, уезжает. Я остаюсь один в пустыре заброшенных многоэтажек. Вспоминаю ее последнюю вымученную улыбку, которую она подарила мне. Память режет короткое сообщение, гласившее:
«Не приезжай сегодня.» 22:10
Что делает Иру Лазутчинковой особенной? А что делает особенным воздух, которым я дышу? Без него жизнь невозможна.